– Тебя зовет Большая Рита! – Из зарослей выскакивает Тедди. Он в одних трусах, разгоряченный, взволнованный и загорелый. – В дом! Скорее!

Я спрыгиваю с пенька и бегу в сад, где обнаруживаю, что Большая Рита меняет малышке подгузник на лужайке, тихо воркуя над ней и корча смешные рожицы. Заметив нас, она тут же прекращает, как будто забылась на секунду, а мы застали ее врасплох. Рита говорит, что мама пошла наверх, потому что ей пора отдохнуть, а нам всем лучше ей не мешать. Как насчет пикника?

Если кому и пора отдохнуть, так это Большой Рите. У нее под глазами фиолетовые синяки, руки постоянно что-то моют и скребут мочалкой: «Малышам нужна идеальная чистота». Но у меня такое ощущение, будто она пытается оттереть что-то, чего никто, кроме нее, не видит.

Большая Рита заставляет нас с Тедди обуться, и мы отправляемся в путь. Малышку она несет на руках. «Тяжелая, как мешок картошки», – жалуется Рита, но отказывается доверить ее кому-то другому. Моя задача заключается в том, чтобы нести плетеную корзину для пикника и следить за Тедди, который то и дело убегает и норовит залезть на дерево. Сливочный свет становится все гуще.

Время от времени Тедди останавливается и подбирает палки, потому что Робби пообещал научить его резьбе по дереву – на самом деле это только повод лишний раз увидеться с Большой Ритой. Мама пришла в восторг: «Какая прекрасная идея! Ты же не хочешь быть как отец, который не в состоянии даже мясо порезать, правда, Тедди?»

Ее замечание заставило меня вспомнить все это – те самые кошмарные семейные обеды по воскресеньям, когда папа корячился над сероватой ножкой ягненка, сжав зубы и с силой распиливая мясо, будто никакая это не баранина, а сам Дон Армстронг.

Мы выбираем место на берегу речки, где дрозды и жаворонки прячутся от послеобеденной жары и поют на самых высоких ветках. Большая Рита расстилает дырявое старое одеяло. Я выкладываю на тарелку пирог, слизывая вытекший джем с пальца. Тедди раздевается и голышом прыгает в воду, а мы смеемся. Его ноги загорели по краю трусов, а пятая точка осталась синюшно-белой. Вода доходит ему до середины бедра, журчит вокруг него, прозрачная как хрусталь, а мелкие рыбешки бросаются врассыпную и кружат возле его коленей.

Я переодеваюсь в купальник под полотенцем, как обычно делаю в школе, чтобы никто не увидел мои соски, похожие на мышиные носики, и трясущийся животик. Я прыгаю в воду, ахнув от резкого холода, и прячусь под водой.

Большая Рита подбирает подол своей хлопковой юбки и тоже заходит в воду. Она очень медленно опускает ножку малышки в воду и так же медленно поднимает ее. Затаив дыхание, мы ждем, что Леснушка сейчас расплачется. Но она молчит. Ее хорошенькое обезьянье личико становится внимательным и серьезным, как будто она задумалась об этой странной штуке – воде. Мы снова и снова окунаем ее ножку в воду, и малышка начинает издавать довольные булькающие звуки. Мы смеемся. Солнце припекает нам спины. Тедди опускается под воду с головой и выныривает, как сумасшедший. Вымокшие кудри липнут к его голове. Я забываю о том, как выгляжу в купальнике, и просто наслаждаюсь тем, как вода обтекает мое тело. И кажется, что это никогда не закончится: солнце, желтые водяные лилии возле берега, синие стрекозы, кусок бисквита, ждущий в корзинке для пикника. А может, оно уже закончилось и я вспоминаю все это откуда-то издалека.

После пикника Большая Рита вытирает малышку кухонным полотенцем, меняет ей подгузник и припудривает ее тельце детской присыпкой «Джонсон». Потом она объявляет, что пора возвращаться.

– Слишком много мошек. Чем ближе вечер, тем сильнее здесь начинаешь чесаться, – говорит Рита, застегивая кнопки на комбинезончике малышки.

Мы с Тедди начинаем возмущаться: нам сто лет не было так весело, как сегодня. Но Большая Рита слушает не нас, а малышку, которая смотрит на нее своими огромными глазами и издает тихие звуки, как будто пытается заговорить. Пользуясь моментом, мы снова спрыгиваем с берега в речку, визжа и поднимая столб брызг.

– Господи Иисусе, – стонет Большая Рита, сдерживая смех, и укладывает Леснушку на одеяло рядом с корзинкой для пикника. Малышка тянет ручку и начинает скрести переплетенные прутья острыми ноготками.

Мы с Тедди начинаем плыть по течению – получается быстро и без усилий. Очень скоро Большая Рита остается далеко. Дно ступенькой опускается ниже, и мы глубже проваливаемся в холодную воду. Тедди начинает плыть по-собачьи. Я слышу, как Большая Рита что-то кричит, но не могу разобрать слова – вода шумит в ушах и в носу. Во рту появляется привкус ила.

Я продолжаю хихикать, когда Тедди ныряет. И я думаю: ого, мой братец здорово умеет задерживать дыхание, а потом раздается громкий плеск, как взрыв в воде, и Большая Рита уже в речке – длинноногая, длиннорукая, в юбке, кружком распластавшейся по поверхности.

Она вытаскивает тяжело дышащего Тедди на сушу, снова и снова спрашивая, в порядке ли он. Тот кивает и откашливается. Большая Рита выбирается на грязный берег и садится на корточки. С нее течет вода, сквозь промокшую блузку видна широкая лямка бюстгальтера.

– Боже. Ну ты меня и напугал. – Она, кажется, потрясена больше самого Тедди. – Никогда так не делай.

Мне становится стыдно: я-то не заметила, что Тедди в беде. Я перевожу взгляд на Леснушку. Что-то изменилось. Сперва я не понимаю что. Потом до меня доходит, что она лежит на другом краю одеяла, уже не рядом с корзинкой, а с противоположной, дальней стороны, на животе, а не на спине, и пальчиками ног зарывается в траву.

– Малышка переползла.

Большая Рита медленно поворачивается и моргает, будто думает, что ей почудилось. Потом направляется к одеялу неожиданно нервной походкой.

Я поднимаю Тедди на закорки и отправляюсь следом, пошатываясь под его весом.

– Она уже научилась ползать. Так и знала, что она у нас умница.

Большая Рита хмурится и бормочет что-то о том, что в таком возрасте малышке еще рано ползать. Она оглядывается по сторонам, всматриваясь в деревья. Но из-за яркого солнца подлесок кажется совсем черным – ничего не видно.

– Наверное, она как-нибудь перекатилась и… – Большая Рита мотает головой и смотрит на корзинку, потом на растрепанный краешек одеяла, как будто все это части головоломки, которую никак не получается разгадать. – Нельзя было ее оставлять. Даже на секунду. – А потом она делает то, чего никогда раньше не делала, по крайней мере при нас: она целует малышку в макушку. – Пойдем.

Мы возвращаемся молча. Моя спина начинает ныть под тяжестью Тедди, который забывает, что нужно держаться покрепче, и в полудреме утыкается подбородком мне в плечо. Я радуюсь, когда вижу поленницу, маячащую среди деревьев, словно древний монумент. Вот и забор. Я поднимаю взгляд на окно маминой спальни. Мне не терпится рассказать ей, как мы провели день. Шторы все еще задернуты. Оконное стекло как будто запотело. Наверное, она очень устала.

Мы обходим дом, строя предположения о том, что мама будет есть на ужин. Первый вариант: пирог с пикшей и яйцом, который принесла Мардж, и салат «Айсберг». Второй вариант: салат со свиной рулькой. Большая Рита говорит, что мы все должны хорошенько отмыться в ванне, прежде чем заходить на кухню. И все снова кажется таким правильным, хорошим и солнечным – пока мы не выходим из-за угла дома к главным воротам. Мы все замираем – даже время останавливается – и смотрим, с трудом веря своим глазам.

Перед домом под странным углом припаркована серебристая спортивная машина. Она явно влетела в ворота на большой скорости, перечеркнув глубокими бороздами подъездную дорожку и наш золотой вечер.

28 Рита

28

Рита

– НИКОГДА НЕЛЬЗЯ стрелять, не зная, как далеко улетит пуля, – говорит Рита, повторяя слова Робби. Она до сих пор не пришла в себя после того, как вчера увидела машину Дона, зловеще поблескивающую у ворот. Покрытая вмятинами, она напоминает своего хозяина – любителя острых ощущений, который водит так же, как живет. Да и стреляет, наверное, тоже.

– Вот как, Джон Уэйн[8]? – Дон прицеливается и снова стреляет. Грохот разносится по лесу и эхом отзывается у нее в ушах. Где-то вдалеке дерево роняет листья. Дон поворачивается к ней с хищной ухмылкой, открывающей взгляду розовые десны.

– Пуля может продолжить полет. Чтобы стрельба была безопасной, нужно точно знать траекторию пули. – Она с удовольствием вспоминает мудрость, которой поделился с ней Робби. – А вы не знаете.

– Понятно. – Он поднимает одну бровь, глядя на Риту одновременно презрительно и развратно.

Она отводит взгляд и наклоняется к Тедди – тот в полном восторге от грохота и жестокости, которую сулит стрельба.

– А ну-ка в дом, – шепчет Рита. – Живо.

Улыбка сходит с лица Тедди.

– Но Дон обещал научить меня стрелять.

– Дважды я повторять не буду, Тедди.

– Но…

Дон подмигивает ему:

– В другой раз, дружище.

Рита провожает взглядом Тедди, который возвращается в Фокскот, жалуясь на несправедливость и демонстративно пиная ветки под ногами, чтобы впечатлить Дона. Калитка раскачивается у него за спиной. Ба-бах. Ее бы смазать – или что там обычно делают с петлями. Ба-бах. Рита вдруг вспоминает, как проснулась сегодня утром и обнаружила, что калитка широко распахнута, хотя перед сном всегда проверяет, надежно ли защищен дом – насколько это возможно с таким дырявым забором. Еще она заметила, что клумбы под окном гостиной помяты, а след из растоптанных лепестков тянется к мощеной дорожке. Пожалуй, в сад мог заглянуть любопытный олень. Лучше бы так и было. Но ее мысли то и дело возвращаются к Фингерсу, Зеленому человеку-альбиносу. А потом по спине пробегает холодок: она вспоминает, как малышка вчера оказалась на другом конце одеяла, не там, где ее оставили. Как будто кто-то взял ее на руки, пока Рита отвлеклась на Геру и Тедди. Но наверняка малышка как-нибудь сама переползла. Нужно выбросить это из головы, которая и так ничего не соображает от усталости.