Выбросило меня в тот же самый цех, откуда я и попал сюда. Не знаю, почему, но я испытал некоторое облегчение, когда увидел, что мое дело не пропало. Побродив между работающими установками, собранными когда-то моими же руками, я неожиданно услыхал свое имя. Оно доносилось сквозь стены и предметы, и исходило явно из подсобки. Кто-то меня тут еще помнит? Я бросился туда и, ворвавшись в помещение прямо сквозь стену, обнаружил там среди незнакомых лиц Коляна и своих замов. Заметно изменившиеся, набравшие солидные пузики, но это были они. Стояли они вокруг стола, на котором, среди выпивки-закуски, стояла и моя фотка с черным уголком в, что забавно, цифровой фоторамке. А перед ней, по старинной уже традиции, рюмка, накрытая кусочком хлеба.

Колян произносил траурно-торжественную речь, а остальные с притворно-скорбными лицами, ему внимали. Среди прочей чуши про то, какой я был хороший, я уловил одну простую вещь – не было меня уже двенадцать лет. Офигенно силы покопил! И что теперь, вот так вечность бродить? А что дальше? Такое же безумие, как у встреченных мною обитателей тумана?! Или вечный сон? Где-бы отыскать того, кто мне это все объяснит!

- Царствие ему небесное. – закончил свою речь мой лучший друг и опрокинул в себя рюмку.

Все повторили его жест, а я с тоской посмотрел на свою рюмашку. Странно, можно было бы жалеть о многом, но после двенадцати лет трезвости я больше всего сейчас хотел бухнуть. Интересно, а получится? Помниться, тело свое потаскать тогда удалось…

Эксперимента ради, я протянул руку к налитому перед моей фоткой напитку. Прямо через фоторамку. И когда я проносил через нее руку, изображение дернулось и пошло рябью, но никто этого не заметил. Но вот когда я опрокинул хлебушек с рюмки, все дружно повернулись в мою сторону. А когда я поднял рюмку и опрокинул ее содержимое в себя, началось настоящее веселье. Содержимое ее легко прошло сквозь меня и растеклось небольшой лужицей на полу, оставив при этом в моих призрачных внутренностях давно забытое ощущение приятно распространяющегося тепла.

Замы мои бывшие, не сговариваясь, побелели и плюхнулись на стулья. Кто-то из незнакомых мне рабочих начал неистово креститься, кто-то с сомнением посмотрел на свою рюмку и осторожно поставил ее на стол и принялся яростно закусывать. А Колян схватился за сердце и, синея, начал медленно оседать под стол.

А вот это нехорошо! Бросившись к нему прямо сквозь стол, сметая попутно легкие пучки зелени и даже опрокинув бутылку, я подхватил его и аккуратно положил на пол. Судорожно вздохнув, из тела Коляна поднялся прозрачный Колян и с изумлением уставился на меня, усевшись прямо в собственном теле.