Доро́гой Саша выдумывал защитную речь и с тоской вспоминал о двух оставленных в Китайской деревне великах — 500 рублей штука.

— Пятидесяти рублей графу хватит на то, чтобы отремонтировать колесо? — спросил он Зиновьева.

Отдавать половину сбережений очень не хотелось, но куда ж денешься!

— Думаю, да, — кивнул гувернер.

— А как ему послать? — спросил Саша. — С лакеем? Он не обидится? Или лучше его жене?

— Софья Андреевна ему не жена, — поморщился Зиновьев.

— Я столько же добавлю, — сказал Никса. — В конце концов, я туда первый влетел.

— В любом случае, с вами будет говорить государь, — пообещал Зиновьев.

Кто бы сомневался!

Кабинет папа́ был на первом этаже.

Обитые зеленым шелком стены, зеленый ковер на полу, письменный стол, заставленный фотографиями. На стене над ним — портреты в овалах. В центре мама́, справа и слева от нее — двое мальчиков в коричневых костюмчиках с белыми отложными воротничками. То ли Саша с Никсой лет шесть-семь назад, то ли Володя с Алешей — немного позже. Под портретом мама́ — младенец в таком же овале. Очевидно, кто-то из братьев или сестра.

По бокам от младенца — еще два портрета каких-то родственников.

Рядом со столом, в кресле, положив ногу на ногу, сидит папа́. Выражение его лица не предвещает ничего хорошего, а они с Никсой перед ним, понятно, стоят.

— Саша! — начал папа́. — Скажи мне, пожалуйста, кому из вас пришло в голову ехать на велосипедах в Китайскую деревню?

— Это не Саша, — вмешался Никса, — это я.

— Никса! — бросил папа́. — Я тебя спрашивал?

— Саша не скажет, — объяснил Никса. — Он увлекается Китаем, мы обсуждали меритократию и систему государственных экзаменов…

— Обсуждали что? — поинтересовался царь.

— Власть достойных, — объяснил Никса. — Это когда на государственные должности назначают по результатам особых экзаменов, независимо от происхождения и связей. Вольтер считал такую систему идеальной.

— Вольтер! — вздохнул папа́.