Детей в перспективе аллеи по-прежнему нет, а значит, моральная травма при виде стареющего мужчины, предающегося пороку в видимости детского учреждения, им не грозит. Да, нехорошо, сам знаю — ну так не мы такие, жизнь такая. Не дома же, в одиночку, давясь слезами при звуках песни из "Москвы-Кассиопеи"...

— Я предлагаю, — сказала Варя, — больше никогда друг другу о доме не напоминать... пусть эта глупость будет нам уроком.

— Согласен, — сказал Мишка Копаныгин. — Все эти воспоминания расслабляют волю, их необходимо отбросить.

— Как... отбросить? — спросила Катька насмешливо. — Забыть своих близких, родных? Всё что было там, на земле?

— Я не предлагаю забыть, — сказала Варька. — Просто не будем напоминать об этом друг другу.

— Варька права, — сказала Юлька. — Это так мучительно, когда начинаешь вспоминать...

Она права, Юлька Сорокина, член экипажа звездолёта «Заря» — восьмиклассница в больших очках и с трогательными бантиками на висках. Это действительно мучительно. Но ведь и отбросить, забыть — это не в силах человеческих. даже если ты этого захочешь. даже если ты никуда не летишь, а просто приходишь на эту аллею раз в год, садишься на эту скамейку и... не можешь не вспоминать...

Готово дело — зверюга, улёгшись на брюхо, наслаждается подношением. Пора и мне — благо, три маленьких квадратных кусочка бородинского отрезаны, накрыты такими же сальными квадратиками на манер бутербродиков-канапе. Отворачиваю крышку фляжечки — зажатый в ладони нож мешается, но положить на скамейку нельзя, сейчас он исполняет роль отсутствующей вилки. Подхватываю кончиком одну из канапешек — и не успеваю поднести фляжку к губам, как что-то жгучее, острое, пульсирующее, пронзает грудь, как раз там, где сердце. Фляжка вываливается из внезапно сделавшихся ватными пальцев и я сползаю набок, успевая осознать, что — вот оно, всё, и Бритька, наверное, теперь пропадёт — куда ей, мелочи ушастой, деться, когда меня заберёт отсюда «скорая»? Или, что куда более вероятно — машина более печального предназначения…