Пока наш начарт собирался с мыслями, свою позицию начал высказывать командир полка:

— Не могу согласиться с вами, Вениамин Николаевич, в том отношении, что мы опыт не передаем, — заговорил Сталинин. — А уставы? Уставы — если вы не в курсе и есть обобщения долголетнего и как правило кровавого опыта! В них собраны и расписаны все детали и тонкости службы: и внутренней, и караульной, и дисциплинарной практики, и самое главное — боевых действий.

— Это, конечно, так, — согласился Воронов и тут же добавил: — Но есть еще что-то такое, чего нет в уставах. Понимаете, оно в нас! — Начарт эмоционально прижал обе руки к своей груди. — Мы носим это в себе, и если не передадим накопленный нами практический опыт, то унесем в конце концов его в могилу!

— Ну на все случаи жизни рецептов не напасешься, — с гаденькой усмешкой высказался Вязовскин, имеющий круглое и опухшее лицо, как будто по нему топтались ногами. Там, где у нормальных людей были обычные округлые или миндалевидные глаза, у этого редкого представителя человеческой расы присутствовали лишь узкие щелки и больше ничего...

Пока я размышлял об анатомических особенностях секретаря партбюро, он вдохновенно продолжал:

— Это, пожалуй, даже хорошо, что каждый офицер накапливает опыт самостоятельно. Пусть иногда и шишку на лбу набьет — лучше запомнится! — Вот умеет Лешенька вещать к месту сказанными, правильными словами, этого у него не отнять. Тем временем его вещание не прекращалось: — Но... приобрести опыт побыстрее, уметь брать из опыта полезное, драгоценное — в этом мы должны помочь каждому молодому офицеру!

Тут руку поднял комсорг полка Селицкий.

— Пожалуйста, Николай Владимирович, — солидно сказал Вязовскин, и лейтенант слегка покраснел от приятного ощущения своей солидности — его обычно не называли по имени-отчеству. Коля Селицкий заметно волновался, мялся, но все же решился: — Мы не раз ставили вопрос о работе с молодыми офицерами, вы у нас были, товарищ капитан, помните, Шаркова разбирали? — сказал Селицкий, обращаясь к Вязовскину. — Вы тогда посоветовали воздержаться от исключения.

— Помню, — сказал секретарь. — глядя на капитана, меня посетила веселая мысль, что ему пожалуй даже щеки для важности надувать не надо. Зная его склонность к метеоризму, может его щеки распирает так казать от унутреннего давления? В реальность меня вернул громкий голос комсорга:

— Так вот, после этого я несколько раз просил полковника Сталинина прийти к нам, когда мы говорили о работе с молодыми, но у командира к сожалению времени не нашлось.