Алексей как в тумане вышел из храма и направился в свои покои. Сам. Хотя рядом были люди, готовые помочь. Однако шагал он вполне уверенно, разве что вид имел крайне растерянный.
Добрался.
Вошел к себе.
Хотел уже было погрузиться в рефлексию и обдумывание ситуации, как следом в помещение ворвалась мама.
— Позор то какой! Боже! Боже! При всем честном народе сомлел! Что же теперь люди скажут?!
Она металась по помещению и причитала, даже толком и не глядя на сына. Погруженная в свои мысли. Изредка обращалась к нему, но тоже — больше риторически. Видимо таким образом она хотела мальчика усовестить.
— Может хватит? — максимально громко произнес Алексей, когда у него от этого жужжания и без того болящая голова стала едва ли не раскалываться. И ему просто физически стало больно ее слушать.
Царица замерла.
Сын никогда так ей не говорил.
— Ты в себе ли мама? — спросил царевич, раздраженно глядя ей в глаза. Без малейшего смущения. — Родному сыну стало плохо. А ты что творишь? Причитаешь о том, что люди скажут? А как там дела у сына даже не спросила. Тебе не стыдно? Родной сын мог и умереть. Ай-ай-ай… как нехорошо выходит. Не думаешь о том, что слуги о твоем бессердечном поведении уже вечером всей Москве разболтают?
Она от удивления даже попыталась протереть глаза, подумав, что перед ней наваждение какое-то. Поморгала. Но нет. Сын продолжал стоять напротив и распрямив плечи смотреть нагло, не отводя взора. И не моргая.
Для царицы такое поведение сына оказалось чем-то шокирующим. Настолько, что, попытавшись что-то ответить, она не смогла подобрать слов. Просто ртом как рыба шевелила — открывая и закрывая. Молча. Или с какими-то нечленораздельными звуками.
— Что с тобой мама? Совесть душит?
— Ты… ты…
— Мама, мне сейчас все еще плохо. Голова болит. Пожалуйста, перестань морочить голову. И дай мне возможность немного передохнуть.
— Как ты с матерью разговариваешь?! — наконец нашлась Евдокия Федоровна.
— Сообразно поступкам.
— Яйца курицу не учат!