‘Не гигиенично, но на публике и под камерами проверяться я не хочу, мало ли что. Теперь тест можно отложить и заклеить пластырем, который идёт в комплекте. Ненавижу уколы, больно всегда, но в этот раз что-то не особо, почти не почувствовал. Повзрослел что ли или задумался сильно… ’

Аргент хотел уже наклеить пластырь, но вместо этого застыл. Из пальца, который он проколол, не шла кровь, а самой раны не было.

‘Чо за бред. Я точно сюда уколол. ’

Не успев отойти от одного шока, Аргент получил второй. Он посмотрел на тест.

Тот был весь чёрный. Не застывший градиентным переходом из одного цвета в другой, не каким-то пятнышком в одном месте, что говорило бы о браке индикатора. Чёрный цвет, темнее некуда.

Не трудно догадаться, почему Аргент просто сидел с открытым ртом и смотрел на тест. Не у всех бешеных тест становится тёмным, только у сильно мутировавших, а тут у него и чёрный. При том, что Аргент всегда значился как человек, который вообще не подвержен вирусу, из-за чего в детстве часто ходил в больницу на исследования. Как только ему исполнилось 14 лет, он сразу подписал отказ от «добровольных исследований» и с тех пор появлялся в медицинских учреждениях только для обязательной проверки, то есть – раз в полгода.

Придя в себя, Аргент решил, что пора уходить. Он вышел из туалета и спустился на минусовой этаж. Найдя слепую зону камер, он протёр тест кофтой и положил на землю. Потом направился к выходу на улицу и вышел из ТЦ.

VI

I

Аргент шёл по парку, по центру которого был большой пруд. Конечно, здесь нельзя рыбачить или купаться, для этого это место парком и назвали, чтобы можно было поставить охрану. Неизвестно, кто об этом позаботился, но одному довольно влиятельному депутату в один прекрасный день пришло анонимное письмо, в котором были прикреплены доказательства о взятках, а также предложение выбора: или депутат отправляется в тюрьму, и даётся гарантия, что никакие связи не смогут его отмазать при всём желании, или он начинает честно играть, а в качестве извинений обустраивает парк в указанном месте.

Отправитель этого письма сейчас отходит от шока, идя по обустроенной дороге и наблюдая за молодыми семьями, кормящими уток в пруду.

‘Вопроса в том, что делать дальше, у меня не стоит. Херачить компас, вот, что надо делать. Задумываться над тем, что будет после, пока что рановато, потому что я не знаю, останусь ли вообще живой. Но вот что касается вируса, то тут мне даже страшно, нежели непонятно. Меня пугает неизвестность. Не было никогда нигде подобного, даже если бы я пришёл в больницу, чего я делать, конечно же, не собираюсь, то мне бы и там никто не ответил, что со мной происходит. Уж совсем надо быть тупым, чтобы не понять, что как минимум раны на мне быстро заживают. Но кто сказал, что через неделю я не мутирую и не разделю судьбу Тима? Уже сколько хожу, а задаю по сути один и тот же вопрос, надо с этим завязывать. Пусть сейчас всё равно заняться нечем, но лучше уж дома в компьютере посидеть, чем тут бродить. Что касается вируса, то лучше сейчас отложить эту тему, пока я не разберусь с фермой. ’