Я, конечно, не дамп, которых небось с детства учат махаться на этих спичках. Но тупо махнуть длинномером могу. А потом по инерции добавить вторым концом того длинномера. И после вернуть его противоходом.

Почти получилось. «Почти» – это потому, что крюк алебарды застрял в теле одной из крысособак и оружие потащило книзу. Тварь извивалась на острие, кусала древко, пачкая его кровавой пеной. В общем, было оружие – и нет его.

Поднапрягшись, я метнул алебарду прямо в гущу стаи. Кто-то из мутантов взвизгнул истошно – то ли перепало тяжелой палкой по горбу, то ли со страху. Над извивающимися телами покалеченных форвардов образовались три большие шевелящиеся кучи.

Я же повернулся и побежал. Сколько у меня есть времени, пока четвероногие пираньи жрут лузеров? Минута? Две? Сколько ни есть – все мои. Главное – использовать все шансы, чтоб потом не было мучительно больно… чисто морально. Физически-то будет по-любому нехорошо, смерть от зубов плотоядных тварей не самая быстрая и безболезненная.

Я почти добежал… Уже перед моими глазами маячила серо-черная линия – вершина горбатого моста, когда я вновь услышал за спиной знакомые звуки. Хрип, повизгивание и топот множества мягких лап, которого вообще не было бы слышно, если б не стальные когти.

Оставалось только одно. Улыбнуться, достать оба ножа, повернуться на сто восемьдесят и встать на одно колено. Иначе никак. Несмотря на вколотый коктейль, раненую ногу я уже не чувствовал. Да и здоровую, в общем-то, не особо. Это хорошо. Естественная, так сказать, анестезия перед чужим ужином.

Твари словно что-то почувствовали. Притормозили, рассредоточились и встали полукругом, поблескивая желтыми глазами, рассеченными черным вертикальным зрачком, и нерешительно переступая лапами.

– Ну чего, погнали, что ль? – сказал я.

Их было штук пятнадцать. И вправду – крысособаки, по-другому и не скажешь. Правда, породы немного другой, чем те, что я видел ранее. На морду – чистый пасюк, а тело скорее собачье. Только хвосты розовые и длинные. А на кончиках – костяные иглы. Ишь ты, как природа распорядилась. Дополнительное оружие, как у электрического ската. Или ядовитый шип. Или просто, чтоб долбануть сильно и больно того, кто попытается за хвост потаскать…

И снова одновременный прыжок трех тел, от скорости слегка размытых в воздухе. Ну, вот и все…

Ножами я сработал одновременно по тому мутанту, что летел в середине, – самому крупному, с иссиня-черной шерстью. «Легионом» – в распахнутую пасть, а «Бритвой» – по шее.

У ножа Иона был достаточно длинный клинок. В результате моих ударов получилось, что я держал на ноже оскаленную голову мутанта, соединенную с телом лишь куском кожи и позвоночником. Струя кровищи хлестнула на меня как из шланга. Но мне было наплевать. Я ждал, когда справа и слева в меня вонзятся клыки двух других тварей…

И не дождался. Лишь синхронный визг услышал. Справа и слева.

Одна крысособака корчилась на асфальте, пытаясь ухватить зубами деревянное оперение, торчащее у нее из груди. Другая визжала страшно. Арбалетный болт настиг ее в прыжке, пробил гениталии, таз и вышел из спины возле хвоста.

Но визжала она недолго, как и ее незадачливая товарка. Наверное, стая действовала на уровне инстинктов как единый организм, моментально уничтожая нефункциональные части тела. А может, твари просто очень хотели жрать.

Короче, над застреленными образовались две уже привычные с виду кучи гибких тел – грызущихся, рычащих, отпихивающих друг друга. Какая-то наиболее наглая крысособака бросилась ко мне, ловко ушла от неприцельного удара «Бритвой» и одним рывком сдернула с клинка «Легиона» труп вожака.

А я, не в силах подняться с колена, обернулся.

Жаль, что я не режиссер, на другое учился. А то б обязательно снял кино с эффектным кадром. Шестеро воинов с арбалетами в руках, идущие по мосту на фоне кровавого закатного неба. Только полуживого мужика, с ног до головы заляпанного своей и чужой кровищей, я б в фильм не вставил. Неэстетично. Ну там маленько камуфлу разодрать, ну ранку небольшую на роже обозначить – это можно. Но чтоб вот так, мясным страшилищем с двумя ножами в руках… Не надо. Скажут зрители, переборщил режиссер. Ну его на фиг с такими тошнотворными подробностями…

Отряд стрелков остановился как по команде, вскинул свое оружие… Синхронный хлопок – и еще несколько тел покатились по асфальту, скользя лапами по собственной крови и путаясь в петлях своих и чужих кишок.

Но бросаться на такое изобилие жратвы остальные крысособаки не стали, а, прервав трапезу, рванули по направлению к развалинам. Точь-в-точь как дисциплинированные «духи»-новобранцы из столовой по команде «закончить прием пищи, выходи строиться»…

Я усмехнулся своим мыслям и сунул «Бритву» в ножны. Хотел «Легион» чем-то вытереть, но понял, что нечем. Все заляпано «пьянящим вином войны», как выразился какой-то поэт. Поэтому я плюнул и отправил «Легион» в ножны без протирки. Выживу – ототру, прежде чем вернуть Иону, А сдохну – сам ототрет, он парень правильный и не допустит, чтоб личное оружие кровищей воняло.

Кстати, насчет «пьянящего вина» поэт не ошибся. «Вело» меня так, будто литра три крепленого влил в себя без закуси. Может, еще потому, что отпустило нервное напряжение. Дошел. Люди. Идут ко мне. Значит, не бросят. Или донесут до заставы, потому что сам я не дойду, Или добьют…

Но это уже неважно… Совсем неважно… Потому что сейчас мое тело то ли падает на асфальт, то ли летит к закатному небу, на котором гигантскими черными трафаретами отпечатались шесть фигур. Огромных, нереально огромных то ли ангелов, то ли демонов, уверенно шагающих по границе между разбитым асфальтом и небом, обильно политым алой кровью давно прошедшей войны…

* * *

Те, кому доводилось мотать срок, знают, что такое «камерный духан». Вонь, впитывавшаяся в стены десятилетиями. Смрад разлагающегося пота, замешанный на спрессованном воздухе, многократно прогнанном через свои и чужие легкие вместе с дымом дешевых сигарет. Подышишь таким коктейльчиком с непривычки минут десять и понимаешь, что сейчас элементарно сдохнешь от удушья. А деваться некуда. Камера одна, а народу в ней человек пятьдесят. И ничего, живут, разговаривают, смеются даже иногда.

Человек как таракан, ко всему привыкает. Даже к генномодифицированным продуктам, от которых тараканы передохли в двадцать первом веке. И к «камерному духану» привыкает, хотя по первости уверен, что с минуты на минуту отдаст концы. Когда же на свободу выходит, никогда и ни с чем тот запах не спутает. Сядет рядом в автобусе мужик, вроде прилично одетый. А потянешь носом и понимаешь – человек недавно «откинулся». Долго ему еще забивать намертво впитавшиеся в тело камерные ароматы дорогими одеколонами, выпаривать их в саунах и смывать соленой курортной водой. И даже через много лет, почуяв «духан», никуда ты не денешься от воспоминаний, которые очень хотел бы выбросить из себя, словно старую тюремную одежду…

Знакомый запах бил в ноздри, не давая вновь окунуться в черный омут беспамятства. Только вместо удушливого табачного шлейфа в нем присутствовали гораздо более пронзительные ноты – вонь разлагающегося дерьма и гнилой соломы, насквозь пропитанной мочой.

Я немного приоткрыл глаза.

Понятно… Мир снова стал полосатым, расчерченным сверху донизу стальной решеткой. Только решетка какая-то не наша. Не портативная, которую в российских тюрьмах ставят на крошечные окна камер, дополнительно прикрывая их стальными жалюзи, а глобальная, от пола до потолка, как в пиндосских фильмах.

Очень интересно. Я аккуратно пошевелился. Нормально вроде, руки-ноги работают. В теле, правда, ощущается слабость, и нога болит, но это детали несущественные.

Я приподнялся на локте и осмотрелся.

Это был вольер, иначе не скажешь. Помещение, разгороженное решетками на три части. Справа и слева клетки из арматурных прутьев, за которыми в полумраке угадывалось какое-то шевеление. Посредине проход. В конце прохода – едва различимый черный прямоугольник двери, причем моя клетка от той двери самая дальняя. Под потолком четыре дырки для вентиляции, в которые едва мой кулак пройдет. В дырки льется скудный дневной свет. Интересно, сколько я провалялся без памяти?

– Очнулся?

Я повернул голову.

Справа от меня в позе, аналогичной моей, валялся на соломе грязный мужик, заросший волосами от макушки до ворота драного рубища, едва прикрывавшего его тело. Тоже, кстати, чрезмерно волосатое. Я даже сперва подумал, что это нео. Но форма головы и кистей, а также рост более скромный, чем у мутантов, все-таки свидетельствовали о том, что это человек.

– Типа… того, – прохрипел я – и закашлялся. Горло словно обработали наждачной бумагой, а потом хорошенько просушили над огнем.

– Вода там.

Родственник снежного человека мотнул волосатой башкой в дальний угол моей клетки, куда не падал свет из потолочного окна.

– А параша в другом углу. Смотри не перепутай.

Смех моего собеседника напоминал икоту руконога, подавившегося копьем. Н-да. Мне б с такой мохнатой рожей по жизни было не до смеха.

Держась за шершавую стену, я поднялся на ноги, сделал пару шагов… и чуть не грохнулся на пол. Однако конкретно меня потрепало. Интересно, как там нога? Но считать раны будем потом, сначала основное.