Сестра вдруг дернулась и глотнула воздух.

– Сестра, извини, я не хотел тебя обидеть. Долг раба – нонсенс. Только долг и делает человека истинно свободным, только он один возвышает человека до Бога. У раба нет долга, у раба есть только инстинкты толпы, и рабы только в толпе становятся свободными, то есть равными друг другу. А у толпы долг один: всех, кто еще не раб, превратить в раба либо уничтожить.

– Это понятно, – сказала Сестра. – А в чем твой высший долг?

– Не предавая всех этих несчастных, защитить от них всех счастливых.

– На двух стульях редко кому удавалось просидеть хотя бы один вечер. Надо брать чью-то одну сторону.

– Это уже было. Было много раз. И до сих пор из этого ничего путного не получалось. Знаешь, я слаб в логике. Я поступаю больше по наитию. По совести. Два часа осталось, два часа, а там видно будет.

Два часа – чего? Время то уплотняется в алмаз, то расползается ветошью, то пульсирует, как горный поток, то опустошает, как отчаяние. Два часа надежды? Надежда может жить в камне, летящем навстречу другому такому же камню, но надежды, похоже, нет в луче света, летящем во тьму.

Незаметно пролетели два часа. «Как быстро, – подумал я. – Значит, я уже ни на что больше не надеюсь и ничего больше не жду. Может, это и к лучшему».

Сестра уснула. Ей сейчас нельзя быть рядом со мной. Никому нельзя сейчас быть рядом со мной. Рядом со мной должна быть только толпа, только те, кому меня не жаль и кого не жаль мне. И вдруг я вспомнил. Я всю жизнь любил человечество и презирал отдельных людей. Как я ошибался! Во всяком случае, мне не хотелось бы стать жертвой тех людей, кто мне не безразличен. Я тихо встал. Женщина улыбнулась во сне. «Прощай, Сестра», – подумал я. Лицо ее приняло растерянное выражение. Мне раньше казалось – я тоже вспомнил вдруг – что растерянность можно увидеть только в глазах.

– Прости, Сестра, – тихо сказал я и пошел к трибуне, тут же забыв обо всем на свете. Внутри меня рухнул мост. По нему мне уже не вернуться.

Я поднялся на трибуну, щелчком проверил работоспособность микрофона, набрал в легкие воздуха, шумно прогнал его через себя, выдохнул, успокоился и нырнул на дно людского залива. Там осмотрелся и убедился, что он страшно темен, илист и глубок. Но что о нем говорить, что портить слова и краски? И я разбил людей на отряды и назначил им командиров – Боба, Бороду и Рассказчика.

– Командиры – ко мне!

На трибуну поднялись мои спутники.

– Ты что, с ума сошел? – спросил Рассказчик. – Какие мы, к черту, командиры?

– Ну да, я кончал бронетанковую академию, – сказал я.