— Спас? — старуха открыла рот, чтобы лучше слышать свой голос и, услышав его, добавила: — Но ведь ты же там….
— Был там. — Он поддел носком тяжелого ботинка щепку, потом наступил на нее. Щепка затрещала.
— Был, говоришь, — сказала старуха. — А где ты сейчас?
Он с трудом ответил:
— Здесь. Я вернулся.
— Тебя выпустили иль ты сбежал?
— Выпустили. Я отсидел два года.
Она прикрыла глаза, словно подсчитывая годы, потом произнесла:
— Я знаю тебя, ты опять туда попадешь. Когда я тебя приняла и пеленала, ты лягался, как осел.
— Ты меня пеленала? — удивился Спас. Ему не верилось, что его когда-то пеленали.
— Я, я, а то кто ж еще? Помню, что это было в пятницу. Ты родился на Игнатов день.
Спас знал, что родился на Игнатов день и что бабка Неделя была его повитухой, но совсем об этом забыл. Она наблюдала за ним, все так же сидя под черным кипарисом.
— Тебе, должно быть, больше шестидесяти, — проговорила она.
— Шестьдесят один стукнул, — отозвался он.
— Еще молодой. Есть еще порох в пороховницах.
— Есть, — согласился Спас.
— Конечно, есть! Погляди на себя — настоящий богатырь!
— Богатырь, — механически повторил он.
Его жена и отец вдруг заговорили с ним, он их увидел, хотя не был совершенно уверен, что это именно они, а не какие-то другие люди, очень похожие на них. И сейчас их могилы оказались ближе к нему, чем когда он стоял возле них. Сейчас они превратились в живых людей с их глазами и голосами, одеждой и запахами и с другими голосами — голосами предметов и запахами предметов; и глаза людей и животных, их движения слились в одно целое, в золотое гумно, закружившееся перед его глазами, — в бег коней, в искры, летящие из молотилки, в сполохи золотистой мякины, в волны хлебного духа, в вихрь запахов лошадиного пота и нагретого зерна, во взмахи кнутов, сверкающие спирали вил, веялок, сит, в кружение большого решета, в круговерть зачатий и посевов, жатв и сбора фруктов, в перекрестный огонь быстрых взглядов…
— Спас! — позвала бабка Неделя. — А мне девяносто шесть стукнуло. Погляди, какие у меня ноги! Погляди!