Н-НО!..
Большой синий «мерседес» свернул к гостинице. В нем ехало четверо. Музыкант с пышной седой шевелюрой, врач-француз, толстый импресарио в очках с золотой оправой и, утопая в мягком кожаном сиденье, бледный, как воск, грустный маленький гений, восьмилетний скрипач-вундеркинд.
Из машины он вышел гордо, как маленький король. Взявшись за ручку дверцы, встал на ступеньку и с высоко поднятой головой прошествовал ко входу в гостиницу, где швейцар почтительно отвесил ему низкий поклон. Мальчик лишь кивнул в ответ, машинально и равнодушно. И по красному ковру поднялся наверх, в свой номер; там он умылся теплой водой, выпил чаю и причесался.
— Мёсье, — обратился он к импресарио, — я хочу на некоторое время остаться один. Мне надо заняться моей корреспонденцией. Ужинать я не пойду.
Он приподнял руку и с вежливым нетерпением пошевельнулся, словно принц, дающий знать, что аудиенция окончена.
Импресарио, улыбнувшись, простился с вундеркиндом. Он занялся багажом, который продолжали вносить лакеи; это была дюжина чемоданов, две корзины и, наконец, самое ценное — баснословно дорогая старинная скрипка в унылом, похожем на гроб футляре; коридорный сам вручил скрипку импресарио. Постепенно все разместили в номере, лакеи на цыпочках удалились и в коридоре стало тихо. Теперь уже мальчик действительно остался один.
Он собрался писать. Письменный стол стоял в углу. Чтобы посмотреть, есть ли чернила и почтовая бумага, маленькому музыканту пришлось вскарабкаться на стул — даже встав на цыпочки, он не доставал до высокой столешницы. Наконец он принялся писать письмо матери. Вывел одну заглавную букву, две строчных. И остановился: занятие это ему наскучило. Дело не шло. Ноты он знал куда лучше, чем буквы. Лишь свое имя быстро и неразборчиво он мог нацарапать на визитных карточках, которые после концерта и бурных аплодисментов подсовывали ему в уборной любители автографов, но писание считал, в сущности, пустой тратой времени. Так с корреспонденцией было покончено.
Он лег на диван. Сомкнул длинные-предлинные ресницы, затенявшие его прозрачное, нервное личико. Потом вдруг наморщил лоб. Последний год прошел в нудной, утомительной суете. В его ушах стоял стук вагонных колес, гудки пароходов, рев океана, пересеченного за две недели, а в маленькой головке вертелись картины, из которых складывалась его короткая жизнь. Он вспомнил мадридский концерт, на котором старая дама подарила ему алмазную булавку. В Бразилии темнокожий князь посадил его к себе на колени. В Нью-Йорке он получил два апельсина. В Копенгагене кто-то поцеловал его в лоб. В Вене погладила по голове австрийская эрцгерцогиня. Сколько людей, стран и бесконечные водные просторы! Но вообще-то мир тесный и скучный.