От ненависти Агоштон побелел, у него перехватило дыхание. Закрыв глаза, он в подробностях, с наслаждением рисовал себе смерть незнакомца. А вечером они столкнулись у трамвайной остановки. Незнакомец, не смея протянуть руку, робко поприветствовал его и поспешил удалиться. Но Агоштон бросился за ним, тайком проводил его до дому и у парадного окликнул. Там под разными предлогами он продержал его около часа.

Долго еще не могли они перейти на ты. Ведь это обращение все равно что признание в любви. В принципе, все уже ясно и вопрос только в том, кто первым подставит губы для поцелуя. Такая именно целомудренная стыдливость сковывала и их. Они боялись панибратства, считали наивным ребячеством ежеминутно «тыкать» или говорить что-нибудь вроде «будь любезен». Избегали этого.

Агоштону приходилось теперь ходить в кафе хотя бы для того, чтобы как-то рассеять двусмысленность их отношений. Наконец признание состоялось и они, уже не таясь, с жаром влюбленных, слившихся в пылких объятиях, говорили друг другу «ты». В их дружбе открылась новая эпоха. Под утро можно было частенько видеть их вместе — они по многу раз провожали друг друга домой. Уже и незнакомцу опротивело это. Они ненавидели друг друга, свои разговоры, но все же, совсем как старые, желчные и брюзгливые супруги, не могли расстаться.

Агоштон, ходивший на службу, днями был занят и, как большинство людей, не слишком задумывался о своей жизни. Только по воскресеньям, в свободное утро, ему порой приходило в голову, что живет он как-то не так. Проснувшись, он одевался, но усталость брала свое — он в одежде заваливался на диван и, глядя в потолок, принимался размышлять о всякой всячине. Наполнял едким дымом уже ополосканный рот, пуская его из ноздрей затейливыми струйками. Мысль бросить кафе его больше не занимала. Он знал по опыту, что это невозможно. Решительность надо было проявить в тот роковой день, когда незнакомец впервые появился за столиком, и прогнать его. А теперь уж поздно, да и устал он. Всякий раз, когда нужно было на что-то решаться, он испытывал ужасные муки. По ночам ему снился один и тот же длинный, тоскливый, бессвязный сон, изматывавший его больше, чем бодрствование. Он плавал в каком-то обмелевшем озере, окруженный ситником и камышами, руки его утопали в мягкой и скользкой тине, высвободиться из которой было невозможно. И если поначалу он внутренне сопротивлялся, то теперь этот сон доставляет ему наслаждение, он ждет его с похотливой страстью. У глупости — свой морфий.

Днем Агоштон безвольно слоняется по комнате с пустыми, ничего не выражающими глазами на бледном, немом лице.