В пять мы стояли друг против друга, словно на сцене. Гостей еще не было и в помине, а мы уже играли вовсю. Ждали только сигнала, означавшего начало центральной мизансцены. «Звонок. Входят рыцарь Мартини и его супруга». Мы зевали, не зная, чем занять себя. Ходили взад-вперед по комнате. Услышав какой-нибудь шум на лестнице, мгновенно бросались на стулья, чтобы вошедшие обнаружили нас в небрежных естественных позах, забывая о том, что у нас нет служанки — муж не разрешил мне на этот вечер попросить у Беллы ее горничную — и отворять дверь придется нам самим.

От волнения муж уплел два сэндвича с семгой из трех лежавших на блюде. Он то и дело поглядывал на часы. Минула половина шестого. Муж волновался, уж не сбился ли шофер с пути, хотя он подробно объяснил Мартини, как найти нашу проклятущую улочку. И еще он боялся, что они прибыли и теперь плутают по нашей скудно освещенной лестнице или по галерее другого какого-нибудь этажа, тщетно разыскивая нашу квартиру. Он сбежал вниз к дворнику, попросил его проследить, когда перед домом остановится автомобиль, и проводить наших гостей наверх. Автомобиль у Мартини был великолепный. Просторный, просто зал. Зимой отапливался электричеством.

В шесть муж уже не владел собой. Он опять спустился к подъезду взглянуть, не едут ли. Должно быть, он только-только успел сойти вниз, как я услышала громогласные гудки. Вскоре раздался звонок. Это был муж, один. Задыхаясь, шепнул: «Они здесь!» Бедняжка бегом взбежал по лестнице, не хотел встретиться с ними внизу.

И тут позвонили. Мы сперва посчитали про себя: «Один… два… три…», затем отворили дверь. В темной сумеречной галерее стояла долговязая, худая, очень высокая фигура, на две головы выше моего мужа, — Мартини. Конечно, я сразу заметила, что пришел он один. Мартини рассыпался в извинениях: его супруга так сожалеет, но она простыла, у нее небольшой насморк, правда, в постель не легла, однако выйти на улицу не решается, тысяча извинений, как-нибудь в другой раз. Быстро и решительно он снял шубу сам, не позволил нам помочь ему. Бросил ее на стул. Не заметил, что в прихожей на стене имеются для этой цели три медных крюка. Шубу повесила я. Она была с бобровым воротником, подбита мягким переливчатым ондатровым мехом. Роскошная шуба.

Его худые длинные ноги одолели нашу столовую, можно сказать, мгновенно. Он шагнул, раз-другой, и словно поглотил ее всю, из конца в конец. Огляделся и повернул обратно. Еще шаг, и он вновь уперся в стену. Мы вдруг увидели, какая она маленькая, наша столовая, какая тесная. Он был словно Гулливер среди лилипутов. Голова его чуть не касалась потолка. Лицо было бледно. Он посматривал то на нас, то на столы, стулья и как-то странно, насмешливо-заносчиво усмехался — впрочем, было ясно, что не над нами. Бог весть, чему он там усмехался.