— Я долго думал и все понял, — настойчиво долдонит из ямы Деев, словно безумец, что сам с собой разговаривает. — Мы сбились с пути где-то в районе Арыси, ушли не на ту ветку. Ты же знаешь наверняка, где мы ошиблись, Буре-бек, твои янычары уже доложили. И про то, что взять у нас нечего, тоже знаешь. Ты ничего не сможешь взять, Буре-бек. Ты можешь только дать. Дай же! Последние годы ты отнимал жизни, и много. А теперь можешь жизнь подарить. Спасти…

Но все уже вновь тонет в ликующем гуле: по короткому знаку бека прежний юнец выводит к дастархану большого пса. А надета на пса рубаха советского бойца, с красными нашивками у во́рота и красной же звездой на рукаве. А на башке у пса фуражка с такой же звездой, веревкой потуже примотана, чтобы не падала. И даже тощее пузо обернуто несколько раз ремнем с пряжкой — одет по форме, только галифе с ботинками не хватает. Озирается пес на гогочущих людей, бьет лохматым хвостом и радуется всеобщей буйной радости.

— Спасти сироту — богоугодное дело. Спасти пять сотен сирот — это пять сотен богоугодных дел. Когда еще тебе выпадет такой случай, Буре-бек?

Устав от непривычного снаряжения, пес садится на задние лапы, передними пытается содрать фуражку с кудлатой башки.

— Хо-о-о-о! — воют от смеха басмачи.

А бек швыряет собаке мясо — не в морду, а подальше, к борту фонтана. Хапнув подачку едва не на лету, пес чует и еще мясо — под ногами у Деева. Прыгает к нему и принимается жадно глотать извалянные в пыли куски.

Деев отступает назад — и тотчас щелкают курки наставленных в спину винтовок: не двигаться! Деевские башмаки, и галифе, и бушлат, и лицо — все перемазано бараньим жиром, и вот уже голодная псина тычется ему и в башмаки, и в галифе, ведет носом по бушлату и, встав на задние лапы, а передние положив Дееву на плечи, теплым языком вылизывает щеки.

— Спасти детей легко, я все продумал. — Деев отворачивается от горячего собачьего дыхания, но оно везде. — Нужно приказать твоим людям переложить рельсы — выложить петлей до обратного соединения с веткой. — И слюна собачья уже везде, забила ноздри и залила губы, слепила ресницы. — Для твоих янычар день работы, не больше.

Похоже, слышит его только пес.

Сидящие за дастарханом изнемогают — уже не хохочут, а стонут надрывно и лупят ладонями о циновку, опрокидывая тарелки. Зрители тоже корчатся беззвучным смехом, хватаются друг за друга, чтобы не свалиться от веселья. Конвоиры целятся в узника, но едва удерживают оружие — стволы и животы ходят ходуном.

Облизав Деева, пес обнаруживает у деевских ног баранью лопатку и хочет уже уволочь, но — выстрел! — падает наземь. Короткая конвульсия. Простреленная светлая фуражка набухает кровью.