— Ну, сказочница ты моя!.. — обнял Марысю за тугой страдающий живот.

— Ага, казка, — улыбнулась она, не разжимая сухих, сжатых, как у Домны, губ.

Теперь Федору что-то и в ее лице не понравилось, все оно стало как сплошная боль. А ведь и поговорить некогда: затемно уходит, с темнотой приходит. Что же делать-то, что?..

— Через пару дней на лодке тебя повезем, слышь?

Она не отвечала, смотрела в окно, у которого теперь лежала. И вдруг подняла голову:

— А герань-то, гляди-ка, завяла. С чего бы это?

На широкой доске, приколоченной к узкому зимнему подоконнику, многие годы стоял у них горшок с геранью — как раз в это время и зацветал. А нынче случилось ли что, забыли ли про него, только Федор и сам увидел: листья съежились и пергаментно побледнели, красные цветы опали, на месте их торчит голое, сухонькое будылье. Страшно тянулся цветок к солнцу, уже безжизненный. Что-то больно кольнуло глаза. Федор отвернулся:

— Ну завяли — и завяли. Мало ли чего.

— Да нехорошо это, Федя, у хозяйки кветики посмурнели…

— Вот заладила! Скоро подснежники попрут, получше этих. Ромашки там да колокольчики… Слышь ты, глупая, болезная жена?

— Слышу, слышу… — вытягиваясь, откликнулась она. — Посылай кого-нибудь за Альбиной… Ад… Ад…

— Что? Что?

Она только рукой махнула: посылай, глупый…

— Да что? Что с тобой? — не понимал он.

Но смышленый Юрась, услышав имя Альбины Адамовны, стрелой вылетел вон, а за ним припустил и Санька, на всю улицу крича:

— Кали ла-аска, ма-амка рожает!

Марыся дотронулась холодными пальцами до горячего лба Федора:

— Слышишь? Малец и тот догадался, а ты… О-ой, Федя! — не могла больше сдерживаться. — Чувствую, кончаются мои мучения…

— Кончаются, кончаются, — забормотал он, поглаживая ее. — Ты потерпи немного, вот сейчас Альбина…

Альбину Адамовну какой-то добрый дух принес, кажется, прямо на своей рыженькой кобыле в избу ворвалась. Федора вытурила из-за перегородки, дверную занавеску задернула и принялась покрикивать: