Лишь когда они очутились в долине, запертой со всех сторон горами, покрытыми вереском и в сумерках казавшимися лиловыми, Дэниел заговорил с ней.

— Ты, стало быть, у нас будешь жить, — сказал он.

Они взобрались на вершину холма. Нора остановилась, чтобы отдышаться, и взглянула на Дэниела:

— Я у себя останусь.

Дэниел не отрывал взгляда от расстилавшейся перед ними дороги и не замедлил шага.

— Там аренда не плачена.

— Я и раньше запаздывала с платой. — Вдруг испугавшись, она пошла быстрее, стараясь не отстать от него. — Да и кто с этой арендой не опаздывает!

— Ты будешь жить со мной и моей хозяюшкой, Нора.

— Но Михял меня дома ждать будет!

Наступило неловкое молчание. Дэниел зажег трубку и стиснул зубами черенок.

— Ну а как же мои вещи? — спохватилась Нора.

— Можешь их забрать. Только кровать продать придется.

Услышав это, Нора заплакала и утирала слезы грязными руками, пока, зайдя за угол, они не наткнулись на Джона О’Шея, чье лицо уже покрывал летний загар, а усы золотились на солнце.

— Вдова Лихи? — Он стоял у них на дороге, с руками полными камней, которыми пулял в птичье гнедо. — Стало быть, не повесили тебя…

Дэниел, прищурившись, взглянул на закатное солнце.

— Ей не до бесед, Джон. Дай пройти.

— Знаешь, какой стишок про тебя сочинили?

Нора шмыгнула носом:

— Стишок?