– Мой брат был закоренелым картезианцем, но потом изменился, – отвечает ему Габриель.

Полакомившись кабаньим мясом и налакавшись хмельного меда, друиды надевают венки из омелы, образуют круг и затягивают унылую песню на неведомом Габриелю языке. Потом они переходят в центр самого тесного круга Стоунхенджа, садятся по-турецки и берутся за руки.

– Это называется «живое кольцо», – объясняет Дойл, оказавшийся знатоком друидских ритуалов. – Надеюсь, это поможет восхождению энергии и распахиванию небесных врат.

Песня становится громче, потом Гутуатер прерывает ее взмахом руки.

– В чем дело? Что-то не так?

Друиды спорят на своем непонятном языке, похоже, они встревожены. Задрав головы, они понимают, что к чему: появилась еще одна, непредвиденная группа блуждающих душ.

– Этим что здесь понадобилось?

Дойл морщится.

– Не узнаешь? Это Ротт-Врийе со своими присными. Думаю, они хотят нам помешать.

Габриель узнает писателей направления «новый французский роман», тут же другие скучные эгоцентрики из самых разных стран – Англии, Штатов, Испании, России – в нарядах академиков, аристократов пера, предводителей модных течений, арбитров изящества. Они явились в самых ярких своих облачениях, обвешанные наградами и призами, кичащиеся отличиями, завоеванными в битвах с дурным литературным вкусом.

Конан Дойла это, впрочем, не впечатляет.

– Как бы нам не потребовалась кавалерия! – бросает он и с улыбкой вскидывает руку.