Во всех его вещах доминирует цвет. По подбору и сочетанию тонов понимаешь, что он музыкант, что его влечет неуловимое, непереводимое на язык живописи. Его краски сродни темным мелодиям Сезара Франка[178]. Все они утяжелены черной, живой черной, как само сердце хаоса. Черный цвет, можно также сказать, соответствует своего рода благотворному неведению, которое позволяет ему воскрешать волшебные силы. Все, что он изображает, символично и заразительно: сюжет есть всего лишь средство передачи смысла, который глубже формы или языка. Когда я думаю, например, о его картине, названной «Святое место», одной из картин с характерным для него поразительно скромным сюжетом, приходится прибегать к слову «загадочный». В этом произведении мало что напоминает иные известные нам святые места. Оно создано из совершенно новых элементов, которые посредством формы и цвета предлагают все то, что ожидаешь увидеть на картине с подобным названием. И все же, посредством какой-то странной алхимии, это небольшое полотно, которое можно было бы назвать «Урим и Туммим»[179], воскрешает память о том, что было потеряно для евреев с разрушением храма Соломона. Оно говорит о том факте, что в сознании народа ничто святое не потеряно, что, напротив, это мы потеряны и тщетно ищем, и будем тщетно искать, пока не научимся смотреть иными глазами.
В этом черном, из которого рождается все богатство его красок, есть не только нечто трансцендентальное, но и деспотическое. Его черный не гнетущ, но глубок, он вызывает плодотворное беспокойство. Позволяет верить, что нет окончательного дна, как и вечной истины. Нет даже Бога в смысле Абсолюта, ибо, чтобы создать Бога, сначала нужно дать описание окружности. Нет, в этих картинах нет Бога, если не считать таковым самого Райхеля. Нет нужды в Боге, потому что все есть одна творящая субстанция, которая рождается из тьмы и во тьму возвращается.
Автобиографическая заметка
Автобиографическая заметка
Я родился в Нью-Йорке 26 декабря 1891 года. Родители мои – американцы, а деды бежали в Америку от военной службы. Все предки у меня немецкого происхождения, и прибыли они из разных уголков Германии. Семейство рассеялось по всему миру, в самые отдаленные и диковинные края. Эти люди были по большей части моряками, земледельцами, поэтами и музыкантами. До школы я разговаривал только по-немецки, и вся атмосфера, в которой меня воспитывали, невзирая на тот факт, что родители мои родились уже в Америке, была немецкой до мозга костей. Лет с пяти и до десятилетнего возраста – наиболее важную пору моей жизни – я провел на улице и насквозь пропитался там типично американским гангстерским духом. Четырнадцатый округ Бруклина, где я вырос, мне особенно дорог – это был эмигрантский квартал, и я приятельствовал с детьми самых разных национальностей. Испано-американская война, разразившаяся, когда мне было семь, стала значительным событием моей детской жизни; я наслаждался стайностью, распоясавшейся стихией толпы, позволившей мне с младых ногтей осознать жестокость и беззаконие, столь свойственные Америке.