— Но, Дункан…

— Я больше не могу это терпеть… не могу. Невыносимо.

Мистер Toy шлепнул его по лицу ладонью.

— Без толку. Я мог бы ударить… сам себя… посильнее. Еще!

Мистер Toy снова нанес удар — со всего размаху. Toy покачнулся, выпрямился. Щека горела, но боль в груди побеждала.

— Черт возьми, бесполезно! — пробормотал он.

Сидевший на краю постели мистер Toy поник головой и заплакал. Toy обнял его:

— Прости, папа. Прости. — Он чувствовал, как тело отца сотрясают идущие изнутри рыдания. Тело на ощупь казалось тщедушным: глядя на редкие седины на веснушчатой макушке, Toy осознал, что отец стареет; не без удивления он ощутил себя, в эту минуту, сильнее и крепче его. — Иди, папа, отдохни, — проговорил он. — Мне сейчас лучше.

В груди у него действительно сделалось легче.

— Господи, Дункан, если бы только я мог болеть вместо тебя! С радостью! С радостью!

— И что в этом было бы хорошего? Кто бы нас тогда содержал? Нет, все устроилось как надо.

Мистер Toy отправился в постель, и дыхание у Toy опять ухудшилось. Когда он пытался отвлечься, всматриваясь в окружающие предметы, они делались зыбкими, словно стены, мебель и безделушки являлись посланцами враждебной разрушительной силы, которая одна только и способна была сохранять их очертания. Глазурованный керамический кувшин перед окном, казалось, готов был вот-вот взорваться. Его гладкая зеленая поверхность таила в себе угрозу. Все, что Toy видел возле себя, было пропитано паническим страхом. Уставившись в потолок, Toy слил все свои мысли в один безмолвный истошный крик: «Ты существуешь! Я сдаюсь! Я верю! Прошу, помоги мне!»

Удушье нарастало. Toy испуганно простонал, потом собрался с духом и, усмехнувшись, произнес:

— Никого. Там. Вообще никого.

Toy повторил эти слова громче, но они звучали лживо. В этом мучительном состоянии он чувствовал себя обреченным на веру, которая никогда больше не позволит ему заключать молитву фразой «Если Ты существуешь».

Глядя в потолок, он вновь направил туда все свои мысли: «Эта вера проистекает не из Твоего величия, а из моей трусости. Ты вытянул ее из меня пыткой. Но добровольного согласия от меня Тебе не дождаться. Я больше никогда, никогда, никогда, никогда не буду Тебе молиться».

Наутро доктор заявил:

— Дело слишком затягивается. Ему нужно в больницу. У ваших соседей есть телефон?