– Понимаю, – искренне сказал я. – С кем имею честь?

– Гумбольт, – протянул руку журналист.

– Хороший ты человек, Гумбольт, – и пожал ее в ответ.

Когда вернулась Анжелика, Гумбольт стал задавать ей вопросы, а я покрутил баранку в другом направлении. И что-то во мне переменилось. Мой едкий скепсис уступил место уверенности и приятному спокойствию. Я слушал интервью проститутки в прямом эфире и порой удивлялся насколько сильны ее слова.

– Секс, на самом деле, повсюду. А меня так достало нытье ровесниц по поводу того, что у них ничего нет и нигде ничего нет. Я сначала просто решила попробовать новое, до этого были только одни настоящие отношения и… вот и всё, они закончились. Мы были верны друг другу, примерно знакомились с родителями, он мне дарил подарочки, но это всё закончилось. Сейчас ясно, что всё с начала не заладилось, но разве тогда мы это могли понять? Так всегда, нужно идти дальше. Я сначала просто часто ходила на свидания, а потом втянулась. Тем более этот кризис… И я живу, живу по-настоящему, кажется, что, возможно, даже знаю себя, по крайней мере, я намного лучше стала понимать свои желания и язык своего тела. И я доставляю людям радость, хоть некоторые из них, как кажется, вовсе ее не заслуживают. Да и не надо им это, они себя не понимают. Это как с телефонами. Кто бы мог подумать на стыке веков, смотря на телефон с кнопками и двухцветным экраном, что мы будем смотреть на нем как трахаются другие люди. Бред, зачем? Но мы смотрим. Также и с нашими жизнями. Думали про одно, настоящее, человеческое, «высокое», как вот мой друг постоянно говорит, а получаем порно – имитацию того, что нелепо. Да, секс крайне нелепая вещь, – я до сих пор так считаю.

Машина мягко подъехала к подъезду и остановилась. Она ушла на новый час.

– Слушай, Гумбольт, пойдем до фастфуда прогуляемся, есть охота.

– Я в них уже сто лет не был.

– Да я подскажу.

Искусство, настоящее искусство, всегда шло рука об руку с проституцией. Вернее, шло рука об руку с любовью, а она может принимать множеством форм и оттенков, потому что напрямую связано с нами, людьми, простыми обывателями. Именно мы шорохом своих крохотных ножек по ковру истории прокладываем его, протаптываем узоры, рвем его, пытаясь прыгнуть куда-то вдаль, но неизменно оказываемся на том же самом пыльном куске грубой ткани, которую необходимо вести вперед. А зачем? Останови локомотив, что несется сейчас по насыпи в нескольких километрах от тебя и узнаешь, устало ложась после этого и растягиваясь на колкой щебенке у самых путей, пытаясь успокоить своё лихорадочное дыхание. Ковер один и выйти за его пределы не дано никому, мы вольны только мечтать об этом, прикрывая глаза и чувствуя легкие порывы сладкого ветерка, порывы наслаждения, чувствуя в сердцах наших любовь. Никто не любит путы, рождаясь в них, и не полюбит никогда, когда в уме его есть мечта о полёте. А от любви до полета – один шаг. А летать можно с кем угодно, в этом уже заключается трагедия нашего безграничного выбора. Как же она недолговечна эта безграничность, если подумать, аж дух захватывает.