— Осторожнее, у тебя мука на пол сыплется, — сказал тот. — Что — «если бы»?

— Я вот о чем подумала… Арон ведь без матери рос, правильно? Вот он и вообразил, что она была самая лучшая женщина на свете.

— Не исключено. И потом ты решила, что он перенес все ее драгоценные качества на тебя, верно? — Абра удивленно смотрела на него, ее пальцы скользили вверх и вниз по острию ножа, словно она пробовала, хорошо ли он наточен. — А теперь ты думаешь: вот если стряхнуть с себя все это.

— Да.

— А если ты ему разонравишься?

— Будь что будет, — твердо сказала она. — Лучше оставаться самой собой.

— В жизни не встречал такого бессовестного человека, как я. Вечно сую нос в чужие дела, а у самого ни на что нет готового ответа, — сказал Ли. — Ты будешь отбивать мясо или нет? А то я сам отобью.

Абра снова принялась за работу.

— Смешно, правда? Еще школу не окончила, а о таких серьезных вещах рассуждаю.

— Правильно делаешь, иначе и быть не может. Смеяться потом будешь. Смех — это зрелость, так же, как зубы мудрости. А смеяться над собой научаешься только во время сумасшедшего бега наперегонки со смертью, да и то не всегда поспеваешь.

Нож в руках у Абры застучал быстрее, беспокойнее, с перебоями. Ли задумчиво двигал сухие фасолины по столу, складывая из них прямые линии, углы, круги.

Стук ножа вдруг прекратился.

— Скажите, миссис Траск — она жива?

На какой-то миг рука Ли застыла в воздухе, потом медленно опустилась и подвинула фасолину, сделав из буквы «Б» другую, «В». Он чувствовал на себе ее неотрывный взгляд. Ему казалось, что он видит на ее лице ужас от собственной дерзости. Мысли его метались, как крыса, попавшая в западню. Ничего путного в голову не приходило. Он медленно обернулся и посмотрел на Абру: выражение лица у нее было именно такое, каким оно представилось ему.

— Сколько мы с тобой беседовали, — начал он ровным голосом, — но обо мне не говорили ни разу. — Он застенчиво улыбнулся. — Поэтому, Абра, я тебе вот что скажу. Я слуга, я старый человек да еще китаец. Все это ты сама знаешь. К тому же я измучен до смерти и вдобавок трус.

— Ничего подобного… — начала было Абра.

— Молчи! — перебил он ее. — Да, я трус. Боюсь в человеческую душу лезть.

— Я что-то не совсем понимаю.

— Абра, скажи, твой отец еще что-нибудь не любит — кроме репы?

Лицо ее сделалось упрямым.