Его глаза стали жесткими. Губы задрожали.

«Идите вы к черту!» Он повернулся на каблуках и выскочил из комнаты. Дверь закрылась за ним, а на улице снова загудела машина. Зачем-то я посмотрела на часы.

Он плакал?

Если да, то он никогда не простит мне этого.

Плакала я. Села за стол, положила голову на руки и расплакалась.

Почему? Время ответов на вопросы придет позже, будут и верные выводы, и неизбежные ошибки.

Потому что спустя несколько часов я уже думаю, что то, что я чувствовала к Фероне, и то, что чувствую сейчас, и что пишу, и что ты прочтешь в моем письме, — все это совсем не одно и то же.

«В чем истина?» — спросил насмешливо Пилат и ушел, не дожидаясь ответа. Но насмешливая Сильвия останется и отшутится от правды. Я пряталась за своим чувством юмора, оно помогало мне поддерживать дистанцию между мной и моими учениками. Это при всей моей увлеченности делом. Дистанция была для меня как куплеты для Пола или «ха-ха» для Лу — она ограждала меня от подлинных чувств.

Возможно, что уже в следующем письме или в следующем абзаце я снова сумею увидеть во всем «смешные стороны»; все мы все быстро забываем. Но был момент, или час, или сколько надо, чтоб выросла любовь, когда мы приблизились друг к другу, Фероне и я, человек — к человеку.

Любовь — высшее человеческое чувство. Оно требует взаимности. Я хотела, чтобы все мои ученики любили меня, все — от А (Аллен) до Я (Янг) по классному журналу. «Полюбите и вы нас», — просили они. Но у меня не было к ним подлинных чувств. «Полюбите меня, полюбите меня!» — призывали Алиса и Вивиан и все остальные. Может быть, теперь я сумею.

И этот урок преподал мне Фероне. Мы обменялись ролями. Не я ему, а он был мне нужен, чтобы заставить меня почувствовать и понять.

Что даст мне это понимание? Как-то в столе находок я увидела дневник девочки, на обложке которого было выведено карандашом: «Не трогать! Не смотреть! Личное! Частное! Штраф!» Штраф за прикосновение к чему-то сокровенному слишком велик. Груз любви ко всем Фероне, ждущим меня в классе, невыносим. Куда как лучше подниматься на кафедру в Уиллоудэйле, просматривая свои аккуратные конспекты.

Я устала.

Я собиралась рассказать тебе в точности, что же произошло. Но вот я пишу и в своем рассказе что-то отбираю, что-то опускаю, что-то усиливаю. Какой внутренний редактор водит моей рукой? Почему меня больше привлекала черная овца (пользуясь терминологией Фероне), чем все белые ягнята моего стада? С какой стати я, в своем красном костюме, называю его ребенком? Задавая эти вопросы, могу ли я ответить на них со всей искренностью? У сердца своя правда, у ума — сомнения.