– Как хорошо это действует на меня! Ты… я знал, что ты поможешь мне. Здесь, вверху, становится совсем спокойно. Еще раз положи руку, девушка!

Мелисса охотно исполнила эту просьбу, и, заметив, что его дыхание становится все легче и свободнее, она призналась, что головная боль у ее матери часто облегчалась, когда она клала руку на ее лоб.

Император бросил на нее прояснившийся взгляд и спросил, почему она прежде не сказала ему о благодетельном действии этого средства.

Мелисса медленно отняла руку, опустила глаза и тихо ответила:

– Но ведь ты император, ты мужчина… а я…

Каракалла запальчиво прервал ее и ясным голосом сказал:

– Не то, Мелисса! Разве же ты не чувствуешь со своей стороны, что нас влечет друг к другу что-то иное, чем то, что обыкновенно соединяет мужчину с женщиной? Вот лежит камея. Посмотри на нее еще раз. Нет, дитя, нет! Это сходство вовсе не случайность. Пусть близорукие называют это суеверием и пустою фантазией, я знаю лучше. В этой груди живет по крайней мере часть души Александра. Множество признаков – я расскажу тебе об этом впоследствии – делают это для меня достоверною истиной. И вчера утром… я вижу теперь все снова перед собою… Ты стояла вверху, влево от меня, у окна… Я посмотрел вверх… Наши глаза встретились, и при этом я почувствовал в глубине сердца какое-то странное волнение… «Где я видел прежде это прекрасное лицо?» – спросил я сам себя. И ответ был такой: «Да, ты уже встречал ее чаще, чем теперь, ты знаешь ее!»

– Мое лицо напомнило тебе камею? – спросила Мелисса встревоженно.

– Нет, нет, – возразил император. – Тут было что-то другое. Почему из множества моих драгоценных безделушек ни одна никогда не напоминала мне о каком-нибудь живом существе? Почему твой образ так часто приходил мне на память? А ты, вспомни только, что ты сделала для меня. Как странно мы сошлись друг с другом, и все это в течение одного-единственного короткого дня, и ты тоже… Заклиная тебя всем, что для тебя свято, я спрашиваю… не вспоминала ли ты обо мне после того как видела меня на жертвенном дворе, так часто и с такою живостью, что это изумляло тебя самое?

– Ты император, – отвечала Мелисса с возрастающим беспокойством.

– Значит, ты думала о моей пурпурной мантии? – спросил император, и лицо его омрачилось. – Или, может быть, о моем могуществе, которое может сделаться гибельным для твоих близких? Я хочу знать это. Правду, девушка, заклинаю тебя головою твоего отца!

Тогда у Мелиссы вырвалось из стесненной груди признание:

– Да, я должна была вспоминать о тебе очень часто… и я видела тебя не в пурпуре, а таким, каким ты был там, на лестнице… и там… но я ведь уже говорила тебе, как тяжело подействовала на меня твоя болезнь. Мне казалось, как будто… Но как могу я описать это в точности? Мне казалось, что ты стоишь гораздо ближе ко мне, чем обыкновенно стоит властитель мира к какой-нибудь бедной, скромной девушке. Это было… Вечные боги…