– Тебе известно, что пантера лежит смирно и группируется, прежде чем сделать прыжок. Это ты можешь увидеть завтра в цирке. Там будет устроено представление для императора, такое, которого не предлагали даже Нерону. Моему мужу приходится принять на себя львиную долю расходов, и он только и помышляет об одном этом. Он из-за этих хлопот позабыл даже о своей единственной умершей дочери. И все это ради увеселения того человека, который нас оскорбил, ограбил, унизил; так как теперь мужчины целуют и руки, которые наносят оскорбления, то нам, женщинам, следует оказывать противодействие. Ты должна бежать, Мелисса! Теперь гавань заперта, но завтра утром она будет открыта, и если в течение дня твои домашние получат свободу, тогда бегите все! Или же ты еще ожидаешь чего-нибудь хорошего от тирана, сделавшего этот дом таким, какой он теперь?

– Я узнала его, – отвечала Мелисса, – и не жду от него ничего, кроме самого худшего.

Вереника радостно схватила руку девушки, но была прервана служанкою Иоанной, которая доложила ей о приходе знатного римского офицера, трибуна, который желал говорить с хозяйкою дома.

Когда Вереника отказалась принять его, служанка стала уверять, что он очень молод и в приличных, скромных выражениях высказал желание обратиться к госпоже с весьма настоятельною просьбою.

Тогда матрона приказала впустить незнакомца, и Мелисса поспешно исполнила приказание удалиться в соседнюю комнату.

Только полуспущенная занавесь отделяла ее от того помещения, в котором Вереника принимала воина, и, даже не желая подслушивать, она могла следить за громким разговором, вдвойне заинтересовавшим ее, как только она узнала голос говорившего.

Вежливо взволнованным тоном молодой трибун просил хозяйку дома указать ему комнату для его тяжело раненного брата. Страдальца трясет сильная лихорадка, и, по уверению врача, шум и стук экипажей на улице, куда выходят окна комнаты, занимаемой больным, так же как и постоянное хождение воинов взад и вперед, могут оказаться опасными для его жизни.

Ему сказали, что к помещению хозяйки дома принадлежит целый ряд комнат, окнами выходящих в имплювиум, и поэтому он просит ее уступить одну из них для раненого. Если у нее самой есть дети или брат, то она извинит смелость его просьбы.

До тех пор она слушала молча; теперь же внезапно подняла вверх голову и смерила стройную фигуру просителя мрачно горящими глазами. Затем она возразила полуиронически-полугневно, глядя на красивое молодое лицо:

– О да, я знаю, что значит видеть страждущим дорогое сердцу существо. У меня было единственное дитя, блаженство моей души. Смерть… вырвала его у меня, а несколько дней спустя господин, которому ты служишь, приказал нам устроить для него пиршество. Вероятно, ему показалось новым и приятным пировать в доме, где господствовала печаль. В последнюю минуту, когда все гости уже были в сборе, он приказал передать, что сам не явится к нам; но его друзья хохотали и бесновались, как только возможно… То-то было веселье! Они, наверное, хвалят наших поваров и наши вина. В настоящую минуту – мы умеем ценить также и эту честь – он дозволил своим преторианцам превратить этот почтенный дом печали в харчевню, в кабак, в котором поют и пляшут все, призываемые с улицы. Положение, которое ты занимаешь, будучи столь юным, указываешь на твое происхождение из хорошей семьи, и поэтому ты можешь представить себе, как высоко мы ценим ту честь, что твои люди топчут, портят, уничтожают лагерным огнем то, что с помощью многолетней работы и попечения сделало наш садик имплювиума утехою для глаз. А между тем Макрин, ваш начальник, обещал мне оставить нетронутыми комнаты женской половины дома. Ни одна нога преторианца, простого или начальника, – тут она возвысила голос, – не имеет права переступить его порога. Вот его подпись. Именем императора префект приложил внизу печать.