— Будешь моим солдатом? — спросил он, съев сладкое, и Демьян кивнул:

— Буду, согласен.

Странное у солдата Демьяна лицо — все в ямочках среди рыжей щетины. И каждая словно бы улыбалась Грише. Десятки улыбок на одном лице — это было удивительно. Немного пугала, правда, жадность, с какой солдат ласкал своего неожиданного гостя, внимание, с каким слушал его голос, не вникая в смысл слов и каждый раз поэтому повторяя: «Что? Как?»

Софрон опустился на призьбу, наблюдал. Вот Гришка вскочил и потянул солдата за руку. Тот поднялся, пошел за мальчиком.

— Я к нам солдата веду, — еще издали крикнул мальчик. — Это будет наш солдат. Пусть он боронит нас от панов. Пусть прогонит Исидора.

Софрон встретил солдата поклоном, спросил его имя. Солдат назвал себя «братом из Руси» Демьяном. Да, был у Софрона брат Демьян, и был брат Антон, и был брат Сильвестр — многих братьев взяло у него время. А вот словно и вернуло одного. Этот солдат прибыл из Москвы. Значит, не забыли там про Софрона. Русское у Демьяна лицо, русские волосы, русская — в трещинах и мозолях — натруженная рука пахаря, русская речь. Правда, и лицо чуть скуластее, чем Софрон привык видеть, да и в речи Демьяна было немало странных оборотов, а то и вовсе непонятных слов.

В свою очередь солдат так внимательно разглядывал Софрона, его избу, стоящую на пороге молодую хозяйку, точно не верил, что и здесь, за тридевять земель от родного края, в нескольких месяцах ходу от него, все еще Русь, что здесь живут родные люди, соотечественники.

— Вы белорусы, мы великороссы, — говорит Демьян, и Софрон не понимает, почему солдат говорит «вы — мы». Разве не одного они роду-племени?

— ...А страдаем одинаково, — заключает солдат.

И это непонятно Софрону. Если Демьяна тяготит солдатчина, то когда-нибудь она да кончится, солдат вернется к жене и детям. Разве можно сравнивать его страдания с теми, которые испытывают люди в панской неволе, неволе без конца и краю? Слава богу, пришел ей конец!

Глаза у Демьяна проницательные, лицо грустное — лицо человека, который недосыта ел, недостаточно спал, несвободно жил, но много размышлял.

— Давно ты в службе? — спрашивает Софрон.

— Двадцать лет. А сколько еще выдюжу — не знаю.

— И отпроситься никак нельзя?

— Никак. Служба солдатская — до могилы... И убежать не убежишь: поймают — на смерть засекут, бывало у нас.

Так! У каждого из них своя судьба, своя неволя, несхожая с неволей другого. Потому и «вы — мы».

Демьян переступил порог избы, до земли поклонился очагу, осмотрелся. Не постеснялся заглянуть и в подпечек, и на полати.