Поллукс несколько мгновений подумал, затем отвечал:
— Я не всегда нахожу подходящее слово для выражения того, что чувствую как художник. Пластическое изображение, которое может удовлетворить своего творца, должно отвечать двум требованиям: во-первых, оно должно в сходственных с внешней стороны формах показать потомству, что скрывалось в изображенном человеке; далее, оно должно наглядно показать тому же потомству, что было в состоянии сделать искусство того времени, к которому относится изображение.
— Это пожалуй что так. Но ты забываешь о себе самом.
— То есть о своей славе?
— Именно.
— Я работаю для Папия и служу искусству. Этого мне достаточно. Покамест ни слава не спрашивает обо мне, ни я о ней.
— Но ведь ты отметишь мой бюст своим именем?
— Почему же нет?
— Мудрый Цицерон!
— Цицерон?
— Ты, конечно, вряд ли знаешь замечание старого Туллия[93], что философы, пишущие о тщете славы, ставят, однако же, свои имена на книгах.
— Я не пренебрегаю лавровым венком, но не хочу добиваться ничего такого, что имеет для меня цену только тогда, когда достается само потому, что должно мне достаться.
— Хорошо. Но твое первое условие было бы исполнимо для тебя лишь в том случае, если бы тебе удалось узнать мои мысли, мои чувства — словом, все мое внутреннее существо.
— Я вижу тебя и говорю с тобою, — возразил Поллукс.
Клавдия громко засмеялась и вскричала:
— Разговаривай с нею вместо четырех часов столько же лет, и ты всегда будешь открывать в ней что-нибудь новое. Не бывает недели, в которую она не задавала бы Риму какой-нибудь загадки. Эта беспокойная сумасбродная головка никогда не унимается, но зато это золотое сердце остается всегда и во всем одинаковым.
— И ты думаешь, что это для меня новость? — спросил Поллукс. — Беспокойный ум моей натурщицы я узнаю по ее лбу и губам, а какова ее душа — это выдают мне глаза.
— И мой курносый нос? — спросила Бальбилла.
— Он свидетельствует, что Рим прав, когда твои веселые причуды приводят его в изумление.
— Все-таки ты работаешь, может быть, не для молотка рабов? — засмеялась Бальбилла.