Жоан не пошевельнулась.

— Это не так, — проговорила она. — И даже если бы это было так, какое тебе дело?

Он ошеломленно посмотрел на нее.

— Действительно, какое тебе дело? — повторила она. — Я люблю тебя. Разве этого недостаточно?

— Нет.

— Тебе незачем ревновать. Только не тебе. Да ты никогда и не ревновал…

— Вот как?

— Ты вообще не знаешь, что такое ревность.

— Еще бы! Я же не устраивал тебе театральных представлений, как твой актер…

Она улыбнулась.

— Равик, ревнуют даже к воздуху, которым дышит другой.

Он не ответил. Она стояла и в упор смотрела на него. Смотрела и молчала. Воздух, узкий коридор, тусклый свет — все вдруг наполнилось ею. Опять искушение, опять все призывно и безудержно манит, как земля, когда стоишь на высокой башне, свесившись через перила, и кружится голова, и тянет вниз…

Равик понимал это и защищался. Он не хотел попасться еще раз. Он больше не думал о том, чтобы просто уйти. В таком случае он опять уйдет отсюда как пленник. А он не хотел быть пленником. Он хотел раз и навсегда покончить с этим. Завтра ему понадобится ясная голова.

— У тебя найдется что-нибудь выпить? — спросил он.

— Да. Что ты хочешь? Кальвадос?

— Коньяк, если есть. А впрочем — пусть кальвадос. Все равно.

Жоан подошла к шкафчику. Равик наблюдал за ней. Сейчас даже воздух пронизан соблазном. И сразу кажется: вот тут-то мы и поставим свой дом… Старый, вечный обман чувств… Будто сердце хоть когда-нибудь может успокоиться дольше, чем на одну ночь!

Ревность? Разве он не испытал ее? Разве не испытал все несовершенство любви, не изведал застарелую боль, знакомую всем людям? Ревность? Не начинается ли она с сознания того, что один из любящих должен умереть раньше другого?

Жоан принесла не кальвадос, а бутылку коньяку. Хорошо, подумал он. Иногда она все же что-то понимает. Он придвинул ногой фотографию и поднял ее с пола. Самый простой способ избавиться от наваждения — это лицезреть своего преемника.

— У меня удивительно плохая память на лица, — сказал он. — Мне казалось, твой актер выглядит совсем иначе.