— А я только-только собирался к тебе, — сказал Морозов. — Сегодня я свободен. Можем вместе пойти в отель «Принц Уэльский»…

Он умолк и внимательно посмотрел на Равика.

— Уже незачем, — ответил Равик.

Морозов вопросительно глядел на него.

— Все кончено, — сказал Равик. — Сегодня утром. Не спрашивай ни о чем. Страшно хочу спать.

— Тебе еще нужно что-нибудь?

— Ничего. Все кончено. Мне повезло.

— Где машина?

— На улице Понселе. С ней все в порядке.

— Больше ничего не надо делать?

— Ничего. У меня вдруг ужасно разболелась голова. Хочу спать. Попозже спущусь к тебе.

— Ладно. Но, может быть, все-таки надо еще что-нибудь сделать?

— Нет, — сказал Равик. — Больше ничего. Все было очень просто.

— Ты ни о чем не забыл?

— Нет. Как будто не забыл. Только теперь я не могу об этом рассказывать. Надо сначала выспаться. Расскажу потом. Ты будешь у себя?

— Конечно, — сказал Морозов.

— Хорошо. Я зайду к тебе.

Равик вернулся в свою комнату. У него сильно разболелась голова. Он постоял немного у окна. Этажом ниже белели лилии эмигранта Визенхофа. Напротив высилась серая стена с пустыми окнами. Кончено! Он поступил правильно, так оно и должно было быть. Теперь всему этому конец. Но что же дальше? Этого он себе не представлял. Его ничто больше не ждет. Завтра — слово, лишенное всякого смысла. Нынешний день — последний.

Он разделся и снова вымылся. Долго держал руки в спирту и дал им просохнуть на воздухе. Кожа на суставах пальцев стянулась. Голова отяжелела, и мозг словно перекатывался в черепной коробке. Равик достал шприц и простерилизовал его в маленьком электрическом кипятильнике, стоявшем на подоконнике. Вода клокотала несколько минут. Это напомнило ему ручей. Только ручей. Открыв две ампулы, он втянул в шприц прозрачную, как вода, жидкость, сделал себе укол и лег на кровать. Полежав немного, он взял свой старый халат и укрылся им. У него было такое ощущение, словно ему двенадцать лет и он устал и одинок тем особенным одиночеством, которое присуще годам роста и молодости.