Как только Лариса уехала с мужем в Ленинград, сразу появилась традиция, что она каждую неделю звонит родителям и отчитывается о своем житье-бытье. За все годы эта традиция никогда не нарушалась, и у Ларисы появилась слабая надежда, что молчание окажется красноречивее ее слов.

Действительно, через две недели мама с папой спохватились, но вылилось это только в то, что они позвонили Ангелине Григорьевне, и она в очередном разговоре с сыном попеняла ему, что Лариса совсем забыла родителей.

Никита набрал номер и долго рассказывал Ларисиной матери, в каком угнетенном состоянии находится ее дочь, все время злится и срывается. А мама ему сочувствовала.

Она даже не попросила позвать дочь к телефону.

Закончив разговор, Никита растянулся на диване и потребовал принести ему чаю.

– Обойдешься.

– Я сказал, чаю!

Ничего не ответив, она села за стол в кухне и открыла книжку.

Через минуту он возник на пороге. Руки тряслись, лицо было искажено яростью.

– Немедленно!

– Никита, я не твоя рабыня.

Лариса посмотрела ему в глаза и вдруг поняла, что ей действительно не страшно.

Примерившись, Никита вдруг сильно дернул ее за руку, так, что она вылетела из-за стола и ударилась головой о противоположную стену.

– Делай чай!

– Нет.

Он повалил ее и крепко прижал к полу.

– Ты что о себе возомнила? – зашипел он. – Не рабыня нашлась. Да я тебя убью, и все. Прямо сейчас.

Лицо его оказалось совсем близко, искаженное злобой, с пустыми, будто сваренными в кипятке глазами. Но Ларисе не было страшно. Совсем наоборот, ее наполняла решимость идти до конца и не сдаться, даже если это будет стоить ей жизни. Она рассмеялась ему в лицо, с удивлением понимая, что ей действительно весело.

Муж отвесил ей оплеуху и зажал рот свободной рукой.

– Да ты знаешь, что есть такая точка, – заговорил Никита почти ласково, – один удар, и тебя нет. Ну что? Ударить? Ударить? И конец, ты сдохнешь.