Под моросящим дождем мы дошли до ближайшего кафе. Заказали два эспрессо. Какое-то время сидели молча.
Потом он спросил:
– Вы были близки с этой старой дамой?
– Да, – сказала я. – Очень близки.
– Вижу, вы ждете ребенка.
Я погладила свой округлившийся живот.
– Предполагается, что я рожу в феврале.
Наконец он медленно произнес:
– Расскажите мне историю моей матери.
– Это будет нелегко.
– Да, но мне необходимо ее услышать. Пожалуйста, Джулия.
Я начала медленно, почти шепотом, только изредка на него поглядывая. Погружаясь в историю Сары, я думала об Эдуаре. Наверное, он делал сейчас то же, что и я, сидя в элегантной блекло-розовой гостиной на Университетской улице: излагал ту же историю жене, дочерям и сыну. Облава. Вель д’Ив. Лагерь. Бегство. Возвращение девочки. Мертвый ребенок в шкафу. Две семьи, связанные смертью и тайной. Две семьи, связанные горем. Часть меня желала, чтобы сидящий напротив меня мужчина узнал правду. Другая же часть стремилась уберечь его, защитить от реальности, уже потускневшей со временем. Избавить от жуткой картины страданий маленькой девочки. Ее боли, ее потерь. Ведь это станет и его болью, его пронзительным чувством потери. Чем дольше я говорила, чем больше подробностей приводила, чем полнее отвечала на его вопросы, тем сильнее чувствовала, что мои слова вонзаются в него, точно лезвия.
Подойдя к концу, я подняла на него глаза. Его лицо побелело – даже губы. Он достал блокнот и протянул мне, не в силах выговорить ни слова. Медный ключ лежал на столе между нами.
Я держала блокнот в руках. Взглядом он попросил открыть его.
Я прочла первую строку. Сначала про себя. Потом продолжила вслух, сразу же переводя с французского на свой родной язык. Я продвигалась медленно. Мелкий наклонный почерк было трудно разобрать.