— А я не боюсь риска! — Федосьев глядел адмиралу в глаза. — Я вернусь на «Милютине» один и всё сделаю сам! Прошу приказа, Юрий Карлович!

Старк ответил Федосьеву холодным взглядом:

— Ваша просьба напоминает ультиматум.

Федосьев встал и одёрнул китель.

— Извините за форму обращения, господин контр-адмирал, но я полагаю необходимым высказаться. Не примите за дерзость.

— Что ж, извольте.

— Я не согласен с вашей стратегией. Под началом мичмана Мейрера наша флотилия атаковала красных, и в результате мы уничтожили три парохода неприятеля. Вы же предпочитаете отступать с арьергардными перестрелками.

— И всё-таки вы дерзите, Пётр Петрович, — усмехнулся Смирнов.

Конечно, Федосьев дерзил. Он уважал Мейрера и был ему благодарен. В Кронштадте большевики изгнали лейтенанта Федосьева с флота; Федосьев приехал домой в Самару, и здесь от гнева и отчаянья запил горькую. Мейрер вытащил его из пьянства, назначил командиром плавбатареи «Чехословак», а потом произвёл в командиры дивизиона. С военной базы в Казани канонерки Мейрера наносили сокрушительные удары по красным. Это была славная война — рейды, сражения, победы… А что сейчас? Федосьеву казалось, что адмирал Старк из боевого офицера превратился в штабного чинушу, который печётся только о своём значении, поэтому собирает вокруг себя бесполезных беженцев и уклоняется от серьёзной схватки с флотилией большевиков.

А Юрий Карлович понимал бурные чувства Федосьева. Пётр Петрович — на взлёте жизненных сил, он яростно жаждет подвига и признания. Когда-то Юрий Карлович и сам был таким, как Федосьев.

Он вспомнил себя молодым, вспомнил боевую рубку крейсера «Аврора»: броня с заклёпками, циферблаты, медные трубы, стойка нактоуза, штурвал, а за узкими смотровыми щелями — простор Цусимского пролива и японские броненосцы. Шёл бой — эскадра на эскадру. На мостике разорвался снаряд, и его осколками в рубке скосило всех офицеров, а капитана — насмерть. Юрий Карлович тогда не ощутил ни боли, ни страха; раненый, он выбрался на мостик с одной мыслью: надо поднять обратно сбитый флаг корабля. Он, лейтенант Старк, хотел быть героем. И он стал героем — красивым, окровавленным, под реющим знаменем. А сейчас ему, адмиралу, стыдно за того лейтенанта.

— Если вам интересно моё мнение, господин контр-адмирал, — осторожно заговорил Смирнов, — то я думаю, что план капитана Федосьева не лишён своих резонов. В случае успеха «Милютина» польза очевидна. В случае гибели — простите, Пётр Петрович, — ущерб для флотилии будет несущественным.

Старк размышлял. Офицеры ждали.