— Вы, Андреич, не хитрите! Рассказывайте про любушку. Я же чую, она была там...

— Была. Только вспоминать недосуг. Да и поздно уже, — твёрдо осадил молодайку гость. — Одно скажу. Богатая была. Крепко привязалась. Молодость... И всё же тянуло к родным. Потому и подался домой, бежал из плена. С молитвой через границу перешёл, хотя стреляли по мне не раз... Многое повидал. Жизнь у всех нелёгкая. Только иные её под себя гнут, без чести и совести. Другие держатся Божьих заветов. Таким на свете тяжелей. Зато перед иконами легче!

Пётр Андреевич отёр усы платочком, убрал его в карман пиджака и встал, чинно простился с хозяйками и Кузьмичем. Хуторской балагур, донимаемый зудом поведать свою историю, завёл без промедления:

— Вы трошки потерпите, не затягивайте песняка. Особый случай. Нонче как раз Прощёное воскресенье. И потому на спомин пришёл... Вот учит нас Библия за всё прощать. Тебе по левой скуле, ты — правую подставляй. Не убий. Не укради. Не прелюбодействуй. Ну и по списку. Законы хорошие. Правда, большевики их отменили. И церквушку, что открыли при немцах, превратили в амбар. Опять Бог без надобностей. Так-то оно так. Опиум и сплошное заблуждение. Одначе передам то, чему лично был пострадальцем. В предвоенный год, осенью, — может, помните? — послали меня на выставку в Ростов. Как ударного пчеловода. Ишо из райцентра человек десять. Поселили в Доме колхозника, кормят, как буржуев. При столе каждому — тарелка, вилка-ложка. А главное — никелированный ножик! Так и горит, что зеркало... И тут, поверите, грех обуял. Закартило такой нож забрать с собою. Рассуждаю: на кой он ляд? Тупой, сталь мягкая. А желание стырить всё дюжей! Да. Вот напоследок собирают нас в обкоме, раздают подарки. Я статуйку Сталина получил. Опосля угощение затеяли. Ажник дрожью меня взяло! И так-таки незаметно цопнул подручный этот ножик и за голенище сапога — ширк! С ребятами решили ишо по малости добавить. Пошли к порту. А я Ростов дюже знаю, потому как тёрся в нём и повадки воров изведал. Заворачиваем в рюмочную. Заказываем мудеру. Прикушиваем винцо, а беды не чуем!

— Эка тебя понесло, Кузьмич. Закругляйся! — рассердилась тётка Устинья, торопя засидевшегося говоруна. — Уже чугуны накалились. Некогда!

— Не чуем беды, а она — за плечами. Трое нас, казаков. А их, воркаганов, пятеро. Зырятся нагло, в припор. «Эге, — думаю. — Это же чистые жиганы». Намекаю землякам, к выходу — шнырь! И как ударились бечь по спуску! Должно, версты три, как жеребцы, отскакали, покель к милицейскому посту прибились. Ну, думаю, спаслись. Слава богу. Когда гляжу, мой сапог, куда я ножик сховал, по голенищу рассечён, попротыкан. А нож и вовсе потерялся! А сапоги те, яловые, неделю назад куповал... Вот наука! Не укради а я украл. И сапога лишился, и того ножичка дурацкого.