Рано утром, когда еще митрополит служил заутреню, прибежали в храм перепуганные караульные стрельцы.
— Что вы?
— Беда, святой отец! Стояли мы в карауле у Пречистенских ворот, и незадолго до света было нам чудо: отворилось небо и на город просыпались искры, как из печки. Много!..
— Сие видение извещает, что изольется на нас фиял гнева божия, — сказал митрополит. И поспешил к воеводе. В решающие и опасные минуты жизни трезвый старик верил больше сильному и умному — здесь, на земле. Беда только, что Прозоровский-то — и не сильный, и не умный — сыромятина, митрополит понимал это, но больше идти некуда.
— Беда, — вздохнул воевода, выслушав рассказ митрополита о чуде. — Господи, на тебя одного надежа. Укрепи город.
Вошел подьячий Алексеев.
— Слыхал чудо-то? — спросил его воевода.
Алексеев глянул на Прозоровского и покривился:
— Это чудо — не чудо. Вон чудо-то, на дворе. Вот это так чудо!
— Чего там? Кто? — вскинулся воевода.
— Стрельцы.
— Денег просют?
— Просют ли?!. Так не просют. За горло берут!
— Святой отец, я соберу, сколь могу, остальное добавь ты. Иначе несдобровать нам. — Воевода растерянно и с досадой смотрел на митрополита. — Давайте спасаться.
— Сколь надо-то? — спросил тот.
— Сколь есть, столь и надо. Вели и монастырю Троицкому не поскупиться — для ихнего же живота.
— Шестьсот рублев найду, — сказал митрополит. — Тыщи с две монастырь даст. Ты вперед дать хочешь? Надо дать.
— Надо, отец, ничего больше не выдумаешь. Как ни крути, а все — надо. А то сами возьмут. Чем остановим? Львова, как на грех, нету. Куда они задевались-то? Не беда ли с ими какая? Царица небесная, матушка!.. Тоску смертную чую. Говорил тада: не пускать Стеньку оружного! Нет, пустили…
— Да кто пустил-то? — обозлился Алексеев. — Все вместе и пустили. Пошли теперь друг на дружку валить…
— Платить, платить стрельцам, — отчаянно и горько говорил Прозоровский. — Сколь есть, все отдать. Все! Не жадовать. Один раз пожадовали…