Они умолкли, затаив дыхание, и вскоре услышали, как донеслось откуда-то издалека истошно-пронзительное, надрывное завывание, которое то обрывалось на самой высокой, как бы истончавшейся ноте, то возникало глухо и отрывисто, все нарастая, надвигаясь из тьмы, переходя в протяжный, бесконечный вопль…

— Что это? — спросил Сущинский. Спина извозчика смутно покачивалась впереди.

— Собаки, — сказал он. — Какую уж ночь надрываются… Не к добру, видать. А какое тут добро?.. Эй-гей! — крикнул в темноту, но уже не так громко, как минутой раньше.

Собаки выли, видно, по очереди — одна кончала, другая подхватывала. А то сразу несколько голосов сплеталось, разрывая тьму, и от этого жуткого ночного воя ознобом бралось тело, дыхание замирало…

Так под вой собак и ехали они по Тюмени.

Дождь шел всю ночь. А утром прояснилось. Синева сквозь разрывы туч проглянула, и все вокруг озарилось; трепетно дрогнули, дробясь в окнах, на траве, в каждой лужице солнечные отблески… Ведро, похоже, устанавливалось надолго.

Утром Ядринцев пришел на пристань. Творилось тут невообразимое: шум, плач, толкотня, отчаянная ругань… Шла погрузка на пароход. Ядринцев разыскал переселенческого чиновника, человека лет сорока, хмурого, с одутловато-бледным лицом, невозмутимо спокойного. Представился. Чиновник, глядя на него маленькими воспаленно-красными глазками, угрюмо спросил:

— Чем могу служить?

— Служить будем вместе, — улыбнулся Ядринцев. — Нас приехало пятнадцать человек: один врач, студенты-медики, несколько курсисток и вот я с ними… Интересует меня положение переселенческих дел.

— Ужасное положение, — ответил чиновник. — Хуже некуда. За месяц отправили на пароходе около шести тыщ, а пришло в Тюмень за это время в пять раз больше… Куда их деть? Бараки могут вместить от силы полторы, ну, две тыщи. А куда остальных? А тут еще больные… Оно ж всегда так: где тонко, там и рвется. Ужасное положение, — резюмировал он, горестно вздыхая, и Ядринцев понял, что спокойствие этого усталого, вконец измотанного человека лишь внешнее, внутри же весь он, должно быть, собран в комок.

— И много ли пароходов у вас имеется?

— Зафрахтовали четыре, — ответил чиновник. — Два парохода Вардронова да два Дурасова с Колмогоровым. Мало. Но главная наша забота — чем помочь бедствующим? Нет денег, нет провизии… Люди мрут, а мы только и можем для них сделать — гроб сколотить да яму вырыть. А-а! — махнул безнадежно рукой. — Переселенческий комитет сам на правах нищего… Ничего нет.

Ядринцев вместе с Сущинским и Витой Русановой отправился в бараки, стоявшие на берегу Туры. Скорее, это были длинные приземистые сараи, наскоро сколоченные, покрытые старым почерневшим тесом, обнесенные с одной стороны, от реки, тыном, а с других сторон пряслом в три жердины. Ограда была довольно обширной, заросшей по углам крапивой и беленой… Слева от ближнего барака, чуть в стороне, стоял небольшой и тоже, видать, наскоро сколоченный навес, под которым несколько мужиков пилили и строгали доски. Терпко пахло сухой древесиной, свежими стружками.