Был конец июля. Жара стояла невыносимая. Палило солнце. На небе не было ни облачка. После недавних дождей ужасно парило, как в баньке было.

Сбегая по ступенькам вниз с крыльца, он заметил, как ногайцы, что стояли у коновязей, засуетились и вывели вперёд коня. А вот они уже спешат к крыльцу, к нему навстречу.

Он сделал шаг от крыльца и остановился, когда вперёд вышел Урусов, взял под уздцы аргамака и подвёл его к нему.

Это был жеребец бурой масти, хвост и грива, чёрные, были коротко подстрижены. Он был высоким, красиво сложённым. И сбруя из чёрной дубленой кожи была украшена круглыми серебряными кованцами. На его переносице блестела продолговатая золотая решма. Аргак седла обтягивала кожа, а самый его верх был обит зелёным бархатом[68].

«Откуда у татарина такой-то? Не иначе своровал! — заключил он. — И в этом седле качался какой-нибудь московит, тот же боярин! Уж больно дорого для ногайского князька!»

— Аргамак, государь… — начал было Урусов.

— Не говори! — остановил он его. — Я отгадаю сам! Бухарский?

— Нет, государь, — покачал головой Урусов. — Туркменский.

— Турецкий?!

— Туркменский, порода та же, — ответил Ураз-Мухаммед, помогая своему другу.

— А-а! — разочарованно протянул Димитрий, но всё же стал осматривать коня, чтобы показать этому степному князьку, что и он тоже разбирается в лошадях.

Урусов, ничуть не удивлённый этим странностям царя, о них он был уже наслышан, стоял и ждал, что будет дальше.

А царь-то, царь возится как простой холоп с конём: он заглянул ему сначала в зубы, промычал что-то одобрительно, нагнулся и, выставив широкий зад, обтянутый синими суконными портами, уже с залысинами, пощупал — нет ли опухолей под коленками у аргамака.

И у Урусова вдруг всплыло перед взором лицо Джанибека. Тот никогда бы и не подумал вот так гнуть спину, лезть чуть ли не под коня, хотя и превосходного… В его памяти всё ещё было свежо. Он расстался с калгой вот только что, ещё не прошло и недели…

* * *

Сапега не стал подходить к Волге. Он остановился лагерем за десяток вёрст от Калязина, под Рябовым монастырём. Там он основательно укрепился, затем выслал разведку к лагерю Скопина. Туда ушёл с конниками Виламовский и подошёл близко к укреплениям московитов. И запорожцы, гарцуя на виду у русских, закидали их лагерь насмешками и бранью: «Дол-бёжники! Гущееды!.. Два брата с Арбата и оба горбаты!..»

В ответ оттуда, из-за рогаток и козлами одёрнутого лагеря, со рвом к тому же, та же ругань: «Задрипанцы!.. Казак коли не пье, так воши бье!..» Потом ещё что-то… Кричали. Только кричали. Но так никто и не вышел из лагеря, не клюнул на соблазн погарцевать, сразиться на клинках, хвастливо показать удаль на виду у всего войска.