– Заказывал ли господин место сегодня вечером? Если нет, я не смогу впустить его.

Она округлилась, ее скулы не казались теперь такими выступающими, но глаза остались прежними, разве что вокруг прибавились тоненькие морщинки. На сердце у меня потеплело, и, кладя руку ей на бедро, я сказал:

– Вижу, что ты совсем забыла меня, привечая на своем ложе других одиноких и несчастливых мужчин. Но я все же надеюсь найти здесь кров и глоток прохладного вина, даже если о твоем ложе мне теперь думать непозволительно.

В изумлении Мерит воскликнула:

– Синухе, это ты? Благословен день, приведший моего господина домой!

Потом она положила свои сильные прекрасные руки мне на плечи и внимательно оглядела меня:

– Синухе, Синухе, что ты сотворил с собой! Прежде в своем одиночестве ты был похож на льва, а теперь ты как комнатная собачка, гуляющая на поводке!

Она сняла с меня парик и ласково провела рукой по лысеющей голове:

– Идем, Синухе, ты сядешь, и я принесу тебе охлажденного вина, а то ты весь в испарине и тяжело дышишь от усталости после своего путешествия.

Я забеспокоился и поспешно предупредил:

– Только не приноси мне этого «крокодильего хвоста», он теперь не для моего желудка и не для моей головы тем более!

Мерит дотронулась до моей щеки:

– Неужто я стала такой старой, толстой и безобразной, что, увидев меня после разлуки, ты беспокоишься только о своем желудке! Раньше ты как будто не страшился головной боли в моем обществе и, даже наоборот, – был так охоч до «крокодильих хвостов», что мне приходилось тебя урезонивать.

Я был пристыжен ее словами, ибо это было правдой, а правда часто производит на людей такое действие. Я ответил:

– Ах, Мерит, друг мой, я в самом деле постарел и уже никуда не гожусь!

Но она возразила:

– Так тебе кажется, но твои глаза, когда ты смотрел на меня, были молоды, и это меня очень обрадовало.

– Ах, Мерит, – сказал я, – ради нашей дружбы, неси скорее мне этого хвостатого, а не то я учиню какую-нибудь непристойность, а мне в моем досточтимом положении царского врача такое отнюдь не пристало, тем более в Фивах, да еще в питейном заведении!

Она принесла мне напиток в чаше из раковин, я поднес чашу к губам и осушил ее, и, хотя «крокодилий хвост» огнем опалил мое горло, привыкшее к мягким винам, этот огонь был приятен, ибо рука моя покоилась на бедре Мерит. Я сказал:

– Мерит, однажды ты сказала, что обман может быть милее слова правды для того, кто одинок и чья первая весна давно миновала. Поэтому я скажу, что сердце мое все еще молодо и расцветает при виде тебя и что долгими были годы разлуки, но не было в них ни дня, когда я не шептал бы ветру твое имя; я слал приветы тебе с каждой улетающей вверх по реке ласточкой и каждое утро просыпался с твоим именем на губах.