Жуя сэндвичи в саду, мы много разговариваем о прошлом. Возможно, дело в моем возрасте, но меня теперь интересует семейная история, и мама – едва ли не единственный человек с ясной памятью о родственниках, умерших в 1940–1950-е. Мы говорим и о будущем, о ее внуках и правнуках и о том, какие надежды она возлагает на их жизнь. Поскольку мама сама музыкантша, ей особенно интересно послушать про Лорну. И конечно, мы рассуждаем о пандемии. Но о чем мы говорим, значения не имеет. Важен сам факт разговора. И еще важнее то, что мы вместе, в одном пространстве, каждый из нас улавливает энергию близости другого.

Собираясь уезжать, я даю ей слово, что через две недели приеду опять и постараюсь привезти с собой Лорну. Мама улыбается, но вид у нее растерянный, словно она не очень-то мне верит.

Домой я выезжаю в пять. Эта поездка должна занять два часа, но я закладываю три. Выкатываюсь на дорогу и под вечерним солнцем пробираюсь по мелким шоссе через оксфордширскую провинцию. В тех редких случаях, когда мне удается уговорить ее навестить меня в Лондоне, я забираю маму из дома и везу ее этим путем. Она терпеть не может магистрали и с той же силой любит петляющие дороги “А”[104] с их мягкими изгибами и неказистыми домиками из котсуолдского камня. По пути я вспоминаю обрывки нашего разговора. Мы говорили только об обыденном, но было в нашем разговоре что-то знаменательное. Я размышляю о целой жизни знакомства с моей матерью, о странной смеси отстраненности и сокровенности между нами. Помню, как-то раз, давным-давно, в неких необычных обстоятельствах я пережил невероятную близость к ней – это было зимней ночью в Лондоне, я тогда был совсем юн, и мы вместе слушали Hymnus Paradisi Герберта Хауэллза. Вероятно, это печальнейшая музыка на свете. Сейчас, когда еду по Оксфордширу, я ставлю ее же. Есть некая согласованность между извивами дороги, подъемами и спусками в пейзаже и меланхолией музыки, столь созвучной моему настроению, поскольку было и что-то меланхолическое в нашем с мамой разговоре – при всей радости воссоединения. Я одновременно и безумно счастлив, и отчаянно опечален.

Позднее, в восемь вечера, я звоню ей сказать, что доехал домой целым и невредимым.

Через час после этого, в девять вечера, мне звонит Джек и сообщает, что за несколько минут до этого мама позвонила и сказала, что у нее ужасно болит желудок.

Брат, живущий к маме ближе, чем я, едет узнать, что случилось. Второй мой брат Мартин уже на месте. Приехала “скорая”, мамой занимаются медики. Мы знаем, что у нее аневризма аорты, крошечное, похожее на пузырек вздутие одной артерии очень близко к сердцу. Аневризму нельзя оперировать, и мама уже несколько лет живет в страхе, что произойдет разрыв – событие неизбежно смертельное. Мартин объясняет это медикам “скорой помощи”, но они конфиденциально уверяют его, что этого не случилось, у мамы просто сильная инфекция. Они на этом настаивают, а также настаивают и вот на чем: ни Мартин, ни Джек не могут войти к маме в дом и побыть с ней. Правила локдауна этого не допускают. Братьям придется остаться снаружи, в саду, и наблюдать в окно, как она от боли держится за живот. В окно они видят, как ходит кругами вокруг нее растревоженный кот Чарли, а врачи заняты своим делом. Ее сыновья вынуждены общаться с ней взглядами и по телефону.