Одеризи, не вытирая рук, замазанных охрой и киноварью, упивался этой похвалой.

– Стало быть, если только я вас верно поняла, вы не оставили во Франции любимой девушки? – с улыбкой осведомилась Клеменция.

– Нет, я люблю, – не без удивления ответил Гуччо.

– Тогда, значит, вы неискренни или в отношении ее, или в отношении меня, мессир Гуччо, ибо говорят, по крайней мере я так слышала, что для влюбленного лицо любимой прекраснее всего.

– Та дама, которой я храню верность и которая хранит верность мне, – горячо возразил Гуччо, – бесспорно, прекраснее всех на свете… после вас, донна Клеменция, и, по-моему, говорить правду не значит не любить.

Клеменции нравилось поддразнивать Гуччо. Ибо, прибыв в Неаполь и поселившись при дворе, племянник банкира Толомеи тем самым оказался в центре приготовлений к будущей женитьбе короля и с увлечением взялся разыгрывать роль рыцаря, уязвленного любовью к далекой красавице: то и дело он испускал такие глубокие вздохи, что, казалось, бесчувственный камень и тот пожалеет страдальца. На самом же деле его страсть к Мари ничуть не отравляла ему прелесть путешествия: уже к концу второго дня тоска улеглась, и он старался не упустить ни одного развлечения, какие встречались на пути двух королевских посланцев.

Принцесса Клеменция, уже почти официальная невеста, внезапно почувствовала незнакомое ей доселе сочувственное любопытство к сердечным делам других – ей хотелось, чтобы все юноши и все девушки на свете получили свою долю счастья.

– Если Богу будет угодно и я поеду во Францию, – (как и все вокруг, Клеменция только обиняками говорила о предстоящем бракосочетании), – я охотно сведу знакомство с той, о ком вы думаете непрерывно и которая, надеюсь, станет вашей супругой…

– Ах, ваше высочество, пусть Господь Бог возжелает вашего приезда! У вас не будет более верного слуги, чем я, и, хочу надеяться, более преданной прислужницы, чем она…

И Гуччо преклонил перед Клеменцией колени по всем правилам этикета, как будто, участвуя в турнире, приветствовал сидевших в ложе дам. Принцесса поблагодарила его движением руки: у нее были прелестные точеные пальцы с чуть удлиненными кончиками, подобные тем, что пишут художники на фресках, изображая святых.

«Какой прекрасный народ ждет меня там, какие же там милые люди», – думала она, с умилением глядя на юного итальянца, олицетворявшего в ее глазах всю Францию. Она чувствовала себя даже отчасти виноватой перед ним: ведь ради нее он должен жить в разлуке со своей возлюбленной, из-за нее во Франции страдает юная девушка…