– Вы, должно быть, забыли, мессир Валуа, что моя бабка, королева Венгерская, произвела на свет тринадцать детей, что моя мать, Клеменция Гамбургская, родила троих, хотя умерла в моем возрасте или около того. Женщины нашего рода плодовиты, дядюшка, и ежели ваше желание исполнится не сразу, то не по вине нашего рода. И, кроме того, мессир, сегодня хватит говорить об этом – и сегодня, и впредь.

Клеменция вышла из комнаты и заперлась в своей опочивальне.

Обнаружила ее там часа через два первая дворцовая кастелянша Эделина, пришедшая постлать на ночь постель: Клеменция сидела у окна, за которым уже сгустился ночной мрак.

– Как так, мадам, – воскликнула Эделина, – вас оставили без света! Сейчас пойду кликну людей!

– Нет-нет! Я никого не хочу видеть, – слабым голосом отозвалась Клеменция.

Кастелянша раздула угасающее пламя, сунула в огонь смолистую веточку и зажгла от нее свечку, воткнутую в железный подсвечник.

– Ох, мадам, да вы плачете! – вскрикнула она. – Неужели кто-нибудь осмелился вас обидеть?

Королева утерла мокрые глаза. Вид у нее был отсутствующий, растерянный.

– Эделина, Эделина, – воскликнула Клеменция, – дурное чувство мучит меня: я ревную.

Кастелянша изумленно уставилась на королеву:

– Вы, мадам, ревнуете? Да какие же у вас для этого основания? Я уверена, что наш государь Людовик даже в мыслях вас не обманывает.

– Я ревную к мадам Пуатье, – призналась Клеменция. – Вернее, завидую ей, ведь у нее будет ребенок, а я… я все не дождусь. О, конечно, я счастлива за нее, я за нее рада, но я не знала, что счастье другого может причинить человеку такую боль.

– Ах, мадам, счастье другого – оно как раз и может причинить человеку премного страданий!

Эделина произнесла эту фразу странным тоном, не как положено служанке, безоговорочно подтверждающей слова госпожи, а как женщина, перенесшая те же муки и понимающая, как могут они быть тяжелы. Этот тон не ускользнул от слуха Клеменции.

– У тебя тоже нет ребенка? – спросила она.

– Есть, мадам, как не быть. У меня дочка, зовут ее так же, как и меня, и ей уже одиннадцать лет.

Эделина повернулась спиной и начала озабоченно взбивать постель, оправлять парчовые одеяла и подбитые беличьим мехом покрывала.

– А ты давно служишь здесь? – продолжала Клеменция.

– С весны. Как раз перед самым вашим приездом. А до того служила во дворце Сите, на моем попечении было белье нашего государя Людовика, а сначала целых десять лет состояла при его покойном батюшке, короле Франции.

Воцарилось молчание, и слышно было только, как похлопывают ладони Эделины по пуховым подушкам.