– Негодяй! Почему так мало?

Потемкин сказал, что платить за нее не собирается:

– Годичный бюджет флота российского строится на трех миллионах. Так неужели ты дороже русского флота? – Он велел ей собираться в Петербург. – Туда же поспешает из Вены и Щесны-Потоцкий, который заплатит за тебя сколько угодно… Таврической царицей не бывать, так станешь Уманской… Я расплачусь за воровство твоего мужа. А ты надоумь Щеснского образовать новую конфедерацию – не ради вражды, а ради дружбы поляков с русскими… Не грусти, красавица! Кем ты была до того, как тебя продали первый раз?

– Я стирала белье, помогая бедной матери.

– Вот видишь! Если сапожник стал дворянином, так почему бы бедной прачке не стать королевой Польши?

Он отъехал в Петербург, всем своим видом показывая, что в его карьере случилась лишь маленькая неприятность:

– Зуб ноет. Поеду – вырву…

Дорога была дальняя. Один француз случайно встретил Потемкина на станции и тогда же оповестил знаменитого Бомарше: «Потемкин красивый человек, лицо его само по себе кроткое. Но когда он рассеянно смотрит на окружающих и, занятый неприятной мыслью, склоняет голову на руки, подперев ею нижнюю челюсть, не переставая глядеть единственным глазом, тогда нижняя часть лица придает Потемкину отвратительное, зверское выражение…» К этому надо добавить длинные волосы, громадный тулуп, под ним халат, под халатом рубашку, а ноги – в деревенских валенках. «Маленький беспорядок, происшедший в его одежде, доказывал присутствующим, что Потемкин забыл облачиться в ту часть одежды, которую считают необходимой, но он обходился без нее даже в присутствии дам». Во всех городах империи светлейшего приветствовали губернаторы, предводители дворянства и городничие-инвалиды на костылях. Чем длиннее были эклоги в его честь, тем короче ответы:

– Ладно… хватит… пошел… следующий!

Впрочем, близясь к Петербургу, князь перестал жаловаться на больной «зуб», стал говорить иначе:

– Едино затем еду, чтобы лично убедиться: так ли уж хороша жена почтмейстера Вакселя, как о том люди болтают…

28 февраля 1791 года он прибыл в Петербург.

Его не ждали. Степану Шешковскому он сказал:

– Ну, каково кнутобойничаешь?

Державин был уже велик, и ему нашел слова:

– Ну, каково приспешничаешь?

Безбородко он спросил:

– Ну, а ты каково гаремничаешь?..