Их тут было не меньше сотни – они занимали два стола по обе стороны кровати: хрустальные шары, в которых заключались зеленые ящерки, саламандры, букетики millefiori[122], стрекозы, корзиночки с грушами, бабочки, присевшие на папоротник, спирали, розовые и белые, голубые и белые, искрящиеся точно фейерверк, свернувшиеся клубком кобры с жалом наизготове, прехорошенькие композиции анютиных глазок, роскошных пуансеттий.

В конце концов мадам Колетт сказала:

– Я вижу, мои снежные хлопья вас заинтересовали?

Я понял – еще бы не понять, – что она имеет в виду: эти предметы чем-то напоминали застывшие навек снежные хлопья, ослепительные, не подверженные таянию узоры.

– Да, – сказал я. – Они прекрасны. Прекрасны. Но что это такое?

Она объяснила, что это вершина достижений хрустальных дел мастеров: стеклянное чудо, сотворенное первыми искусниками величайших хрустальных фабрик Франции – Баккара, Сен-Луи, Клиши. Взяв наугад одно из пресс-папье, крупное, на диво красивое, заигравшее тысячью красок, она показала мне дату – 1842; дата была скрыта в одном из бутончиков.

– Все без исключения лучшие пресс-папье изготовлены от тысяча восемьсот сорокового до тысяча восемьсот восьмидесятого. Потом это художество пришло в упадок. Я начала собирать их лет сорок назад. Тогда они вышли из моды, и на блошином рынке можно было отхватить потрясающие образцы за сущие гроши. Теперь на первоклассные пресс-папье цены, конечно же, запредельные. Собирателей сотни, а экземпляров, достойных внимания, от силы тысячи три-четыре на них на всех. Вот это, к примеру. – Она протянула мне хрустальный шар размером с бейсбольный мяч. – Это пресс-папье Баккара. Оно называется Белая роза.

Многогранное пресс-папье невероятной – без единого пузырька – прозрачности было украшено лишь простой белой розой с зелеными листьями, утопленной точно по центру шара.

– Что оно вам напоминает? Какие мысли вам приходят при виде его? – спросила мадам Колетт.

– Трудно сказать. Оно приятное на ощупь. Прохладное и умиротворяющее.

– Умиротворяющее. Да, это вы верно сказали. Я часто думаю, что недурно было бы унести их с собой в могилу, на манер фараонов. Но какие образы возникают у вас?

Я повертел пресс-папье в приглушенном розовом свете и так и сяк.

– Нарядных девушек, идущих к причастию.

Она улыбнулась:

– Прелестно. И очень точно. Теперь я понимаю, что Жан говорил дело. Он сказал: «Голубушка, не обманись. С виду это ангельский отрок. Но он не имеет возраста, и ум у него коварный».

Коварный-то коварный, но не такой коварный, как у моей хозяйки, – она постучала пальцем по пресс-папье в моей руке и сказала: