С нестерпимой досадой слушал эту исповедь Тертулл. Сидевший рядом человек каждой своей жилкой, каждым мускулом был противен ему. Каждое его слово отзывалось зубной ноющей болью. Но еще большее отвращение стихотворец испытывал к самому себе. Пока слушал излияния Коммода, всерьез прикидывал, нельзя раздобыть кинжал. Нашел бы, не задумываясь, всадил бы в этого верзилу.

Неужели в этой спальне нет нигде кинжала?

Вымахал же на горе роду человеческому!

Интересно, может, в самом деле этот заметно обрюзгший, наевший живот верзила из породы небожителей? Неужели никакое человеческое оружие его не возьмет?

Поэт скептически глянул на обнаженного императора.

Вряд ли. Та же плоть, та же лысина на темечке, кудри поредели. Сколько ни посыпай их золотой крошкой, все равно прежнего блеска не вернешь. В паху обозначилась грыжа. Значит, и кровь должна быть такой же жидкой и красной, как у всех прочих смертных.

Всего один точный удар, и одним коммодом на Земле станет меньше. Многие вздохнут с облегчением и тут же начнут кричать: никакой он не величайший! Никакой не лучший! Лишить его звания «божественный»! Лишить звания «парфянский», «германский», «британский»! Больше не считать «Отцом народа». Разбить статуи, сорвать с поганого тела одежду, тащить по городу, сбросить в клоаку. Насладившись местью и отдохнув, многие вновь примутся за прежние коммодовы делишки. Кто в открытую, кто притаившись во тьме, кто провозглашая гражданские истины, кто – философские, требуя от другого того, чего ему самому не хочется делать. При этом каждый будет обвинять соседа. Он – мразь, дерьмо, ослиное ошметье и так далее.

Ему стало легче, захотелось подыскать достойную рифму к слову «ошметье».

– Не веришь? – удивился Коммод. – Ты сомневаешься в том, что люди – это ослиное дерьмо?! Хочешь докажу?

Император вскочил, принялся расхаживать по комнате, схватился за пальцы. Какая-то пришедшая ему на ум фантазия очень заинтересовала его. Взгляд его остановился, чуть обессмыслился.

Тертулл содрогнулся от ужаса. С трудом уняв дрожь, нарочито зевнул врастяжку и выговорил:

– Спать хочу. Ложись-ка, Луция, завтра рано вставать. Будем принимать поздравления.

– К лярвам поздравления. Мне с тобой не понравилось.

– А с кем понравилось? – не вдумываясь в смысл того, о чем он спрашивает, поинтересовался Тертулл.

– С Переннисом. Этот был крут. С Летом.

– А с Бебием?

– Этот отказался. Встал столбом, говорит, не могу, величайший, режь на куски, не могу. Такой гордый.

Коммод затеребил поэта.

– Ты послушай. В десятый день марта в Риме отмечают праздник Венеры. Давай устроим пир, и ты вполне убедишься, что людишки – ничтожества. Что им ни подсунь, всему рады. Я прикажу подмешать в подаваемые в зал блюда свежайшее дерьмо. Вот посмотришь, сожрут и еще нахваливать будут.