У меня на память о том дне остался снимок: репетиционный зал МХАТа, дама у рояля в шляпе с большими полями.

…Последняя фотография, на которую я смотрела, находилась на Новодевичьем кладбище на его могиле, не возвеличенной и не украшенной памятником.

Никогда я не видела на его живом лице такой печали.

Репетиция пьесы Чехова «Иванов», естественно, имела продолжение – спектакль. «Я вас приглашаю, – сказал торжественно Смоктуновский. – Сидеть будете рядом с Майей Михайловной Плисецкой».

Для рядового человека события были чрезмерными. Премьера спектакля, приглашение великого актера, соседство с великой балериной.

Плисецкая сидела рядом. В черном простом платье, стянутом на тонкой талии шелковым поясом-лентой. Когда ее характерно красивое лицо улыбалось, по нему словно пробегала рябь. На нее хотелось смотреть, и странно было ее видеть в обыденности зрительного зала.

Цветы были куплены – весенние, они были разными и не составляли тугой тяжелый букет, подобный тому, которым едва не убили Хрущева во время встречи на Украине. Смесью тюльпанов, левкоев, гвоздик, крокусов хотелось обрадовать Смоктуновского до начала спектакля. Но, к сожалению, все забрала служительница в униформе: «Иначе нельзя», – сказала постно и строго.

Начался спектакль. То, что играл Смоктуновский, было трагично и страшно. Он играл конец жизни человека, который все себе позволил, все забыл из той области, где долг и смысл. Короче, играл человека с «пораженным духом». Спектакль катился тяжело, как колымага. Смоктуновский запомнился блуждающим бесцельно по сцене. Душа Иванова распалась на части, и, казалось, вокруг образовывалось мертвое пространство.

Все субъективно. Мне спектакль не понравился. Человеку и актеру, по природе своей чуткому к добру, не стоило играть зло. Именно такое, мертвое зло. Живое, с просветом, пульсирующее зло Иудушки Головлева он играл блестяще. «Когда мне дали роль Иудушки, чувствовал себя неуютно. Думал с неудовольствием, что общего у меня с ним? А между тем много в себе дурного знаю: безразличен к встречному, бываю зол, раздражителен, вру, хитрю, злюсь, когда зал тяжелый. Потом мне плохо от всего этого… Заметьте, «много», но не все, «бываю», но не всегда, ему плохо от плохого…»

Второй раз смотрела спектакль в марте, 14 числа 79 года. Он играл добрее, мягче, без демонических поз, без белого мертвого налета. И зал откликался проще и сочувственней. Но мысль, что чеховский герой очень далек от душевной природы Смоктуновского, сидела в подсознании.

Подождала его после премьеры. Он был спокоен, ни подъема, ни особой усталости. Помню, что посоветовала изменить прическу – волосы назад, чтобы открыть его прекрасный лоб.