— Вот гляди, — сказал он, взяв в руку пакетик, — это самый страшный яд.

Михайла привскочил и схватил Фидлера за руку.

— Яд! — крикнул он. — Это на кого ж?

— Молчи ты, — остановил его Болотников. — Не мешай, дай ему сказать.

— Это на него яд, — сказал Фидлер, показывая рукой на Болотникова, — я хотел за обедом его отравить.

— Ах ты сволочь! — яростно крикнул Михайла, замахнувшись на него кулаком. — Тебя зовут, есть дают, а ты, чортов сын!..

— Да постой ты, — прервал его Болотников, положив ему руку на плечо, — дай ты ему сказать, с чего он на меня так ополчился.

— Я сейчас все говорить буду, — сказал аптекарь, — только ты не мешай, — обернулся он к Михайле. — Я не так хорошо по-русску говорю. Я долго в Москве жил, и там все говорили — и патриарх в соборе говорил, и князь Воротынский мне говорил…

При имени Воротынского Михайла опять привскочил, но сдержался и промолчал.

— … и сам царь говорил, что ты самый страшный душегубец, — обратился он к Болотникову, — все дети убиваешь и старики убиваешь. Я это очень не люблю. А Воротынский сказал: в поле тебя убить нельзя — ты колдовать знаешь, и тебя никакой пуля не берет.

Болотников расхохотался.

— Вот оно что! Эдак они в меня и стрелять не станут. На что лучше… Ну, а ты, стало быть, ядом меня извести надумал?

— Да, — сказал Фидлер, — я хотел тебя отравить. А теперь я не хочу тебя отравить. Возьми яд. Я не хочу его держать. — Он протянул Болотникову пакетик. — И вот, — он взял в руку мешочек и подал его тоже Болотникову, — возьми. Царь дал мне сто рубль, чтоб я тебя отравил, а я не хочу тебя отравить и сто рубль не хочу брать.

Но Болотников отстранил мешочек.

— Держи. Мне тебе дать нечего, а на Москву тебе теперь ходу нет. Стало быть, на те деньги и живи.

Фидлер с сомнением посмотрел на мешочек, но оставил его на столе.

— Сто рубль я могу заработать, — сказал он, — и отдать царю. Я об них не очень много думаю. Я думаю про то, что я клятва дал, Воротынский мне та клятва писал, а я свое имя подписал. Потому что я тогда хотел тебя отравить. И за это ты можешь меня казнить.

— Что ж мне тебя казнить, — сказал Болотников, — коли ты сам повинился. У нас говорят: повинную голову меч не сечет. А вот как с клятвой-то быть? Может, здесь к попу сходишь, он тебя разрешит?

Фидлер покачал головой.

— Нет, — сказал он, — там, в той клятва написано: коли священник меня разрешит, то это разрешение будет ни к чему.

— Так как же теперь быть? — спросил Болотников, с некоторой тревогой поглядев на Фидлера.

Михайла также смотрел на него с видимым смущением.

— Я не боюсь, — сказал Фидлер, посмотрев на них обоих, — я помню, ты сказал, что ты делаешь божье дело. И я сам так думаю, — освободить бедные люди — это божье дело. А если это божье дело, бог сам меня разрешит от клятва.

— Ишь ты, как рассудил, — с некоторым удивлением проговорил Болотников. — Может, оно и так.

Фидлер вздохнул всей грудью, опустился на лавку и обвел их обоих вдруг просветлевшими глазами.

— Молодец немец! — крикнул Михайла, подскочив к нему и хлопнув его по спине. — Бога, стало быть, не побоялся. Не захотел на нашего Иван Исаича руку поднять. По первоначалу я чуть было не прихлопнул тебя, а теперь вижу — справедливый ты человек. Голову они тебе там, окаянные, задурили! Ну, а ноне ты за нас стал. Так, что ли, Фридрих Карлович?

Фидлер ласково посмотрел на Михайлу и протянул ему руку. Михайла неловко стиснул ее.

— Я ведь того Воротынского, что тебе клятву писал, — сказал он Фидлеру, — хорошо знаю. Холопом я его был. Стервец он! Мальчонкой я еще был, изводил он меня. А других еще пуще, — прибавил он, вспомнив, как порол мужиков Воротынский.

— Хочешь с нами на вал пойти? — спросил Болотников. — Поглядишь, как я с ними расправлюсь.

Немец кивнул и встал. И все трое, надев тулупы, вышли на улицу. Проходя мимо печки, Болотников кинул на горящие уголья пакетик с ядом.

XII

XII

Уже настала ночь, когда Болотников с Михайлой и Фидлером подошли к городскому валу и каменной стене.

— Видишь, Михайла, — заговорил Болотников, когда они вскарабкались по узенькой каменной лесенке на верхушку высокой крепостной стены. — Гляди, вон там их тура стоит.

Фидлер напряженно всматривался в даль темной равнины, туда, где, он помнил, был лагерь царских воевод. По этой равнине всего несколько часов назад он шел к городским воротам. И ничего такого он тогда не заметил. Правда, он кругом не оглядывался, не то на уме было. Теперь там чернело что-то большое, высокое, вроде башни. Неужто про это говорил Болотников? Так это ж далеко.

— Давно они строить начали, — продолжал Болотников. — Ну, я, как увидал, так и смекнул, чего они задумали. Ну, и сам стал подстраивать. Они сверху, а я снизу. Надо ж дорогим гостям встречу наладить. У них, видно, готово, ну и у меня тоже. Так я полагаю, не иначе как сегодня ночью ждать надо. Тут как раз немец кстати подвернулся. — Он добродушно хлопнул Фидлера по плечу. — Думают, поди, что подох я, а они тут как раз пожар сделают и вас тут голыми руками возьмут.

Болотников замолчал, всматриваясь в темноту. Михайла и Фидлер стояли с ним рядом и тоже смотрели, но ничего не понимали. Но вот вдали точно зашевелилось что-то. Они напряженно всматривались. И вдруг им стало казаться, что та далекая черная башня, которая едва виднелась в стороне царского лагеря, как будто стала понемногу увеличиваться, выделяться из мглы и медленно-медленно надвигаться на них. Точно далекая, чуть видная гора дрогнула, зашевелилась и поползла прямо на них. Медленно, но неуклонно гора росла и, колыхаясь, подвигалась к городу.

Никто не понимал, что это значит. Михайла и караульные на стене закрестились.

— С нами крестная сила! — пробормотал один казак. — Да чего ж это, господи Сусе?

— Погоди, то ли еще будет! — сказал Болотников. Он сам заметно волновался.

Все было заранее рассчитано. Под землей был прорыт подкоп под тем местом, по которому должна была пройти тура, и заложен порох. Но теперь, когда тура тронулась, Болотникова тревожили сомнения. Вдруг не успеют вовремя поджечь порох. Или казаки опоздают? Им было велело ждать на конях перед воротами взрыва и команды Болотникова.

— Сбегай-ка, Михайла, погляди, выстроил ли казаков Печерица и привел ли Сидорка нам коней?

Михайла бросился бегом к лестнице.

— Не торопись! — крикнул ему вслед Болотников. — Время есть. Они ведь руками сзади ее толкают. Лошадей не запряжешь. Мы б их живо перестреляли.

Тура надвигалась все ближе. Теперь уж видно было, что это не гора, а какая-то прямая глыба, высоченная, гораздо выше городской стены. Никто из казаков никогда не видал такого чудища. Они не верили, что ее толкают люди.

Казаки шопотом переговаривались, со страхом взглядывая на Болотникова.

Чего ж он ждет? Ведь коли на них наползет, всех передавит, никому не спастись. Хоть бы бежать позволил!

Но Болотников только всматривался в наползающую глыбу и ничего не говорил.

Прибежал Михайла и сказал, что казаки собрались и стоят перед воротами.

Перевалило за полночь. Выплыл однобокий красный месяц и озарил тусклым светом снежную равнину и черную глыбу, наползавшую на город. Теперь сразу стало ясно, что это не гора, а громадная башня, а по обеим сторонам за ней виднелись медленно подходившие ряды конных стрельцов.

Теперь до этой громады оставалось, наверно, меньше полуверсты, но она все еще медленно двигалась.

Болотников подошел к наружному краю стены и долго пристально вглядывался в приближавшуюся туру, точно измеряя глазами расстояние до нее. Потом он повернулся, быстрыми шагами подошел к лесенке и исчез в узком отверстии.

— Ушел. Оставил нас, — ворчали караульные. А башня все лезет и лезет. Куда выше стены. Месяц заслонила. На ней, верно, пушек видимо-невидимо. Как запалят сразу, не то что их тут, на валу, весь город снесут. Хоть бы пушек велел Иван Исаич сюда втащить. Все бы обстрелять можно их, как еще немного подъедут. Или позабыл? И их тоже позабыл тут. Перебьют их всех, как воробьев.

Они начинали сердиться на Болотникова.

— Тихо вы! — крикнул Михайла. — Не знаете, что ли, Иван Исаича? Ушел, стало быть, надо. Оставил нас, стало быть, страху тут нет. А коли кто трусит, ступай вниз.

Но в эту минуту из отверстия стены показалась голова Болотникова, и он вылез на стену.

— Ну, ребята, глядите! — крикнул он. — Не бойтесь, нам ничего не будет. Фридрих Карлович, гляди вперед.

Но все и так не сводили глаз со страшной башни.

И вдруг… Что это?.. Земля под ней точно стала приподниматься, тура пошатнулась. И в ту же секунду произошло что-то невероятное, ужасное. Земля точно расселась, вырвалось пламя, и к небу взлетела туча каких-то осколков. Раздался неистовый грохот, нечеловеческий визг, вой, пальба, точно из сотен пушек.

Казаки в ужасе оглядывались — вдруг и их сейчас поглотит земля. Но стена стояла крепко, а там бурлила какая-то каша, валил дым, прорывались языки пламени.

К небу взлетела туча осколков.

Все окаменели от ужаса. Болотников подбежал к краю стены и внимательно всматривался в ужасную картину. Вот уже осколки перестали взлетать. Какая-то бесформенная груда копошилась на том месте, где только что высилась грозная тура. А сзади, там, где двигались стройные ряды стрельцов, все смешалось, слышался только топот, вой, визг, вопли.