Когда король со свитой удалились, Мастер тут же принялся рисовать. Я сразу понял, что новое задание востребует все его таланты, коих множество, и все его силы, коих осталось совсем немного. Ему придётся советоваться с архитекторами, строителями, портными, с поставщиками вин и поварами. Свадьба — всегда большое событие, а уж при испанском дворе и подавно, тем более что Людовик XIV — самый могущественный монарх в Европе. И пусть сам он не будет присутствовать на церемонии, сюда наверняка нагрянет множество французских вельмож, которые потом, в Париже, доложат о свадьбе во всех подробностях. Я испугался, что бремя ответственности может оказаться непомерным для подкошенного горем Мастера. Ведь он всегда относился к поручениям короля со всей серьезностью и выполнял их неукоснительно, чтобы король мог им гордиться. Однако произошло чудо: Мастер воспрянул духом. Замыслы по убранству павильона завладели им всецело, времени на скорбь и уныние просто не оставалось. Не прошло и месяца, как Мастер снова стал самим собой.

Мы обследовали место, которое король облюбовал для свадебного павильона: красивый, но заболоченный остров посреди реки Бидасоа. С наступлением сумерек на зелёные луга опускался густой нездоровый туман, а по утрам оттуда вылетали полчища комаров, которые позже словно растворялись под жаркими лучами солнца.

Никто не сомневался, что остров живописен и павильон будет прекрасен, а здешние миазмы^{48} никому не принесут никакого вреда, поскольку церемония будет длиться всего один день. Но мы-то провели там много дней: размечали территорию, подсчитывали необходимые материалы, возводили и украшали павильон... А место оказалось крайне пагубным для здоровья.

Меня всё это очень тревожило, но — вопреки моим тревогам — ни Мастер, ни я не захворали, хотя среди рабочих многие заболели, а то и умерли от малярии за время строительства. Впрочем, никто не придавал этому особого значения, поскольку летом в наших краях часто свирепствуют лихорадки.

Я всегда старался по возможности освободить Мастера от утомительного надзора за ходом работ, чтобы он проводил побольше времени в мастерской, придумывая будущее убранство павильона. Но окончание строительства близилось, и он всё чаще появлялся на стройке: проверял, как выполняются его указания.

Готовый павильон выглядел торжественно, в лучших испанских традициях, воплощая в себе величие, блеск и мощь королевского дома. Замысел Мастера состоял в следующем: огромный прямоугольный двор выложили светлым камнем, перемежающимся с брусом тёмного дерева, а сверху постелили зелёные ковры разных оттенков: от нежной весенней дымки до густой насыщенной листвы. Там и сям ввысь устремлялись арки, но без всякого свода. Поскольку дождя не предвиделось, Мастер велел соединить их лишь лёгкими решётками и пустил по решёткам вьюны, которые вскоре дали побеги и зацвели благоуханными мелкими белыми соцветиями. Я стоял под ними, глядел вверх сквозь узор из цветов и листьев и дышал ни с чем не сравнимой прохладой и чистотой...

В павильоне возвели алтарь. Весь бело-золотой — за исключением деревянного распятия. Все полотна для алтаря Мастер написал собственноручно: и двух высоких ангелов в белых одеждах, и Иосифа, и Сантьяго, как в наших краях называют Святого Иакова, а сверху поместил удивительной красоты Мадонну. Все эти картины он выполнил в несвойственной для себя манере: задний план не темнел, а сиял серебряным светом.

По всему пути свадебной процессии Мастер разместил изображения высоких белых ваз с цветами, чередуя их точно с такими же, но настоящими вазами, которые дополнительно отражались в зеркалах. Всё это напоминало огромную цветочную беседку, но живых цветов на самом деле было не так уж много, и их аромат не дурманил, не кружил голову. Мастер не хотел, чтобы инфанта или кто-то из её придворных дам потерял сознание во время свадьбы, поэтому всё продумал очень тщательно.

Всех участников церемонии, кроме инфанты Марии Терезы и короля Филиппа IV, Мастер облачил в зелёные одежды различных оттенков. Инфанта, естественно, была в белом, с венком из белых цветов на золотистых волосах, окутанных длинной прозрачной белой вуалью. А Его Величество — в серебристом костюме со светло-зелёными вставками и вышивкой.

Ничего более прекрасного, чем эта свадьба, я в жизни не видел. Более того, я уверен, что приехавшим из Франции вельможам тоже не доводилось присутствовать на церемонии столь безупречной, утончённой и, одновременно, грандиозной — под стать невинной юной невесте и великим надеждам, которые возлагала страна на этот брак.

После церемонии мы с Мастером возвратились в Мадрид, где он — по долгу службы, разумеется, — присутствовал на всех балах, приёмах и пирах, которые давали во дворце и в городе в честь свадьбы. Однако когда, уже перед отъездом инфанты во Францию, король объявил большую охоту, Мастер уклонился от участия, сославшись на усталость и головную боль.

Поначалу меня это нисколько не встревожило, поскольку Мастер не любил ни охотиться, ни ездить верхом и избегал этих увеселений под любым предлогом. Что до головных болей, они преследовали его всю жизнь, и я знал, чем и как ему помочь. Вернувшись в наш городской дом, он удалился в спальню и лёг, а я зашторил окна и то и дело менял у него на лбу холодные мокрые полотенца. День выдался очень душный и влажный, и я не сразу понял, что у Мастера жар. Тяжело дыша, он расстегнул светлую батистовую рубашку. Испугавшись, я чуть приоткрыл окно и увидел, что он лежит красный, почти багровый, а не бледный, как обычно при мигрени. Глаза его блестели странным фарфоровым блеском. Лоб полыхал жаром.

Мы с Лолис выхаживали Мастера вместе, сложив воедино все наши знания и опыт. И, разумеется, пригласили доктора Мендеса, который велел укрывать Мастера потеплее, чтобы он непрерывно потел.

Лолис готовила горячие бульоны, мы отпаивали его бульонами и чаем с мёдом. Мастер всё это исправно пил, но лихорадка не отступала. Она усиливалась на закате и трепала его каждый вечер и ночь вновь и вновь. К утру он покрывался испариной, жар спадал, и тогда я мог обтереть его мягкой губкой, переодеть, сменить простыни, и Мастер погружался в беспокойную дрёму. Но к концу дня он просыпался и просто лежал, слабый и испуганный, ожидая, что вскоре его мучения начнутся сызнова. Я помнил, как точно такой же, беспомощный и несчастный, он лежал в каюте, когда морская болезнь одолевала его по пути в Италию.

Мы лечили его, мы молились, доктор Мендес приносил всё новые снадобья, но, несмотря на все наши усилия, Мастера лихорадило три недели, и он превратился в совершенный скелет. Он всегда отличался деликатным сложением и ел как птичка, поэтому особых сил для борьбы с недугом в его теле не накопилось. Король навещал его каждый день — просто сидел рядом, молча, а в светлых, водянистых глазах его густилась печаль.

Однажды Мастер, по обыкновению, проснулся под вечер и ждал жара, а жар не пришёл. Наступила ночь... наступило утро... Мастер мирно спал, лоб его был прохладен... Мы с Лолис обнялись, смеясь и плача. Лихорадка отступила! Мастер скоро поправится!

Конечно же, выздоровление шло медленно. Мало-помалу Мастер начал есть и набираться сил, съедая каждый день на кусочек больше. Затем мы позволили ему садиться, откинувшись на подушки. И, наконец, доктор Мендес разрешил ему встать и пройти несколько шагов.

Как сейчас помню: вторник, солнечный и ясный. Утренний свет проник в окна и лёг на полированные полы клетчатым узором. Я держал зеркало, а Мастер брился, сидя на кровати в длинном, до пят, восточном халате и мягких кожаных тапочках. Впервые за много недель он спустил ноги на пол.

Менины, или Семья Филиппа IV

Автопортрет

Хуан, боюсь, мне придётся на тебя опереться. Иначе не встану. Я ещё слишком слаб.

Он почти повис на мне — лёгкий как пёрышко. Мы медленно двинулись по коридору в мастерскую. Увидев свои палитры, кисти, картины, Мастер вздохнул. Работа — его счастье, его жизнь. Он сел немного отдохнуть. Потом снова поднялся, и мы направились к его излюбленному мольберту, где Мастера ждал чистый, натянутый на раму холст.

На полпути он отпустил мою руку и пошёл сам. Но — не дошёл. Вдруг зашатавшись, он, точно слепой, попытался нашарить опору и упал. Лицом вниз. Я подбежал в ту же секунду, проклиная себя за то, что отпустил его одного. Подбежал и понял, что всё кончено, я уже ничем не смогу ему помочь. Мастер умер. Горе и болезни ослабили его сердце, и оно, затрепетав, остановилось от первого же усилия.

Я сидел на полу, держа его на руках, как ребёнка, и вспоминал все прожитые вместе годы. И отчего-то не мог заплакать, хотя обычно плакал по куда менее значительным поводам. Но сейчас моего Мастера, моего Учителя обнимали чёрные крылья ангела смерти... И мне казалось, что мы вместе канем в небытие...

Лолис взяла на себя все печальные хлопоты, а я лишь топтался рядом, беспомощный и бесполезный. Она вызвала доктора Мендеса, чтобы он официально констатировал смерть, и прислуживала королю, который остался возле гроба и всю ночь проплакал. А я всё стоял в изголовье — окаменев, с сухими глазами.

Потом мы его похоронили, очень тихо, не помпезно. Он лёг в землю рядом с хозяйкой и Пакитой. Они ушли так недавно... и ждали его так недолго... Завещания Мастер не писал, но король, его истинный душеприказчик, знал последнюю волю Мастера и выполнил всё в точности. Я получил одежду Мастера, его мольберт и изрядную сумму денег. Всё убранство и мебель Мастер оставил мужу Пахиты, а дом, где мы прожили столько счастливых лет, достался дочери Пакиты — дон Диего очень любил маленькую внучку и успел написать несколько её портретов.