— Насчет этой ярмарки… Я там не была.

— Знаю-знаю, ты мне сама сказала. Шотландец… ну-ну. Не говори мне только, что тебя мучают угрызения совести.

— Меня вообще там не было, я никуда не уезжала из Лондона.

Голос ее звучал странно, она как будто немного протрезвела.

— Ну и?.. — Он все еще стоял в дверях.

— Я ездила в клинику… — она помедлила, — …чтобы сделать аборт.

Фрэнк положил ключи от машины в карман и зашел обратно в комнату.

— Прости, — заговорил он. — Мне очень жаль.

— Ты тут ни при чем. — Она смотрела в сторону.

— Но… как? Почему?

— Таблетки не подействовали.

— Ты должна была все мне рассказать. — Он говорил ласково, он уже все ей простил.

— Нет, это мое личное дело.

— Знаю-знаю, но все-таки…

— И я пришла в эту женскую клинику, очень приятное заведение, в самом деле, они там много чего делают, не только, как они говорят, «прерывание беременности»… — Голос у нее дрогнул.

Он накрыл ее руку своей ладонью, отчуждения как не бывало.

— Очень плохо было? Ужасно, да? — В его глазах светилось сострадание.

— Нет. — Она повеселела и улыбнулась ему, только чуть кривоватой улыбкой. — Нет, ничуть не ужасно, потому что когда я к ним записалась и прошла в назначенную комнату, я села и стала думать. И я подумала: зачем я это делаю? Почему хочу избавиться от него? Ведь я хочу, чтобы рядом со мной был новый человечек, хочу сына или дочь. И я передумала. Я сказала им, что решила не делать аборт. И сняла номер в гостинице, а через пару дней вернулась сюда.

Он ошарашенно уставился на нее.

— Этого не может быть.

— Нет, все правда. Теперь ты понимаешь, почему ты не мог просто взять и вернуться на праздник. Я должна была тебе рассказать. Ты имеешь право знать. Знать все.

Даже если бы Фрэнку Куигли суждено было дожить до глубокой старости (в чем его врач весьма сомневался), он никогда бы не забыл этой минуты. Этого дня, когда он узнал, что станет отцом — но не ребенка Ренаты. Такое отцовство не принесет ему поздравлений и уважения семейства Палаццо, такого отца вышвырнут вон и лишат всего, чего он добился за четверть века. Он никогда не смог бы забыть выражения ее лица в тот момент, когда она все ему сказала, зная, что впервые в их равноправных отношениях верх взяла она. Пусть она нарушила все правила, пусть напилась и теперь в растрепанных чувствах — все козыри у нее на руках, и она это знает. И взяла верх она только потому, что по закону природы женщины рожают детей. Ни перед чем не спасовал бы Фрэнк Куигли. Ни перед чем, кроме природы.

В ту минуту он, само собой, разыграл свою роль в лучшем виде. Позвонил назад, на праздник, и сказал, что Джой пока нельзя оставить одну. Потом сел и стал говорить с ней, а мозг его тем временем лихорадочно работал. Он произносил утешительные, успокаивающие слова, но мысли его были далеко — он думал о будущем.

Лишь на несколько секунд он позволил себе расслабиться и дать волю чувствам, задержавшись на приятной мысли о том, что зачал ребенка. Если бы Карло знал, не было бы всех этих разговорчиков о необходимости есть побольше мяса. Если бы только Карло знал! Но он не должен знать. И для Ренаты это стало бы ударом, от которого она никогда не оправится. Она была бы уязвлена до глубины души, и не только тем, что он изменил ей и годами у нее под боком продолжалась эта любовная связь, но и тем, что Джой произвела на свет ребенка — единственное, чего она, Рената, не смогла.

Поглаживая горящий лоб Джой, уверяя ее в своей преданности и в том, как он рад, что это случилось, Фрэнк бесстрастно просчитывал свои дальнейшие действия. Отпаивая рыдающую Джой чашками слабого чая и вталкивая в нее тонкие ломтики хлеба с маслом, он спокойно перебирал в уме варианты выхода из положения и взвешивал меру опасности каждого из них. Прежде чем что-либо предпринять, нужно было найти путь, где меньше всего подводных камней.

Джой рожает ребенка, и он признает свое отцовство. Он не имеет намерения расторгать свой брак, но вместе с тем чувствует себя не вправе лишать сына или дочь отцовской любви и заботы. Этот вариант можно сразу отбросить. В обществе более раскрепощенном это сработало бы. Но только не с Палаццо. Дохлый номер.

Допустим, Джой объявляет, что у нее будет ребенок, но личность отца остается в секрете и она не собирается ни с кем обсуждать эту тему. Тоже ничего сверхъестественного для эмансипированной женщины 80-х годов. Но опять-таки — это ведь мир Палаццо… На Джой будут косо смотреть, шептаться у нее за спиной, и хуже всего, что стоит ей только напиться, и правда выплывет наружу.

Предположим, он станет отрицать свое отцовство. То есть, грубо говоря, заявит, что она лжет. Он даже удивился, как такое вообще могло прийти ему в голову. Ему было хорошо с Джой, он любил ее не только ради секса — он восхищался ее умом, ему казалось, что они одинаково смотрят на вещи. Он никогда не помышлял о том, чтобы нанести Карло удар в спину и сделаться единовластным хозяином «Палаццо»; руки Ренаты он добивался не только из-за ее богатства и положения — не такой уж он подлец. И все же, как мог он хотя бы подумать о том, чтобы предать Джой — женщину, которая три года была его возлюбленной и ждет от него ребенка? Он посмотрел на нее — лицо перекошено, тело распласталось в кресле — и содрогнулся, чувствуя, сколь силен в нем страх перед алкоголем, который творит с человеком такие вещи. Он знал, что теперь, что бы ни произошло, он уже никогда не сможет доверять Джой.

Может быть, все-таки попробовать уговорить ее сделать аборт? Всем от этого только легче будет. Если сделать это не позже, чем через две недели, операция будет совершенно безопасной. Может быть, удастся ее уговорить.

А если не удастся? Он рискует навлечь на свою голову бурную реакцию. И если она не послушает его и решится рожать, зная, что он не прочь избавиться от ребенка, тогда положение будет хуже не придумаешь.

А что, если предложить ей уехать и начать новую жизнь с кипой блестящих рекомендаций в кармане?.. Чтобы Джой уехала из Лондона?! Начала жизнь заново со своим малышом только потому, что это устраивает Фрэнка? Нет, исключено.

Далее, он может попросить ее отдать ребенка ему. Положим, они с Ренатой усыновят малыша. Ребенок унаследует миллионы Палаццо. Всем будет хорошо. Фрэнк с Ренатой долго и безуспешно обивали пороги учреждений: сорокашестилетний Фрэнк считался слишком старым, чтобы стать приемным отцом. Но, как оказалось, не слишком старым, чтобы стать отцом фактическим. Да что говорить, природа никогда особенно не считалась с бюрократами.

Но ведь Джой решила рожать ребенка, потому что захотела, чтобы рядом с ней было другое человеческое существо. Она и думать не станет о том, чтобы отдать свое дитя. Во всяком случае, сейчас. Сбрасывать со счетов эту возможность не стоит. Она еще может передумать — попозже, пока будет ждать ребенка. Маловероятно, но не исключено.

И тогда он усыновит собственного ребенка. Лучшего и пожелать нельзя. Ренате, положим, придется все рассказать, зато ее родным это знать вовсе не обязательно…

Фрэнк поглаживал ее горящий лоб, подливал ей чаю и думал, думал, что делать, и даже если бы впоследствии те слова и звуки, какими он утешал Джой Ист, в точности были восстановлены (что маловероятно), из них никогда бы не сложилось никакого обещания или определенного решения.

Прошло несколько недель. Об эксцентричном поведении Джой на рождественской вечеринке почти не вспоминали, Фрэнка, как обычно, похвалили за то, что он сумел пресечь недоразумение на корню. Джой с высоко поднятой головой вернулась на работу, планы и идеи сыпались из нее как из рога изобилия. Запоев больше не повторялось. Но и свидания дома у Джой прекратились.

Сразу после Нового года Фрэнк и Джой встретились за обедом. Фрэнк в присутствии нескольких менеджеров заговорил о дефиците свежих идей. Сейчас, после Рождества, надо срочно придумать что-нибудь новенькое. Они с Джой Ист пообедают вдвоем в ресторане и пораскинут мозгами. Женщины обожают деловые обеды, да и сам он не прочь.

Они отправились в лучший ресторан, где все могли их видеть.

Она потягивала свой тоник, он — томатный сок. — Обед за счет фирмы, а мы ничего не пьем, — сказала она с улыбкой.

— Как ты мне тогда сказала, я — сын пьяницы и боюсь алкоголя.

— Я так сказала? По правде, не очень-то помню, что говорила в тот день. Поэтому ты больше ко мне и не приходишь?

— Нет, не поэтому.

— Тогда почему? Я хочу сказать, больше ведь не нужно соблюдать мер предосторожности, это все равно что запирать конюшню после того, как лошадь уже сбежала… Надо пользоваться ситуацией…

Ее улыбка была теплой и приветливой. Как у той, прежней Джой.

— Боюсь, как бы не было вреда. Говорят, на этой стадии беременности не рекомендуется…

Она улыбнулась, довольная, что он беспокоится.

— Но ты мог бы прийти, просто чтобы поговорить, разве нет? Я ждала много дней подряд.

Это была правда, она держала слово и не звонила ему. Ни разу.

— Нам и вправду надо поговорить, — сказал Фрэнк.

— Почему же ты пытаешься сделать это в ресторане, где мы у всех на виду? Вон те женщины — родня жены Нико Палаццо. С самого нашего прихода они не спускают с нас глаз.

— Мы с тобой обречены быть на людях всегда, до конца жизни, поэтому на людях мы и должны решать, как нам жить дальше. Если мы поедем к тебе домой, то невольно вернемся в те дни, когда для нас кроме нас самих не существовало никого, с кем бы стоило считаться.