Уве меж тем клокотал от злобы, и Соня под вечер, бывало, отправляла его подышать свежим воздухом, а не то он все в доме переколотит. Ей было бесконечно больно видеть эти плечи, согнувшиеся под тяжким грузом – желанием крушить все и вся. Водителя автобуса. Турагентство. Дорожный отбойник. Винодельню. Все и вся. Бить и бить этих гадов, пока не сдохнут все до единого. Вот чего он жаждал. И вымещал свой гнев. На сарае. На гараже. На всем, что подвернется во время утренних обходов. Но ему все было мало. Тогда он вложил всю свою злобу в письма. Он завалил ими испанское правительство. Шведское. Полицию. Суды. Никто не брал вину на себя. И всем было по фигу. Все отписывались: то ссылались на статью такую-то, то отфутболивали его в другую инстанцию. Отбояривались. Получив от муниципалитета отказ на просьбу переделать крыльцо школы, в которой работала Соня, Уве несколько месяцев забрасывал чиновников письмами и жалобами. Строчил в местную газету. Пытался судиться. Готов был буквально испепелить их, столь яростно кипела в нем жажда мщения за несбывшееся отцовство.

Но всюду рано или поздно на его пути вырастали чопорные, самодовольные физиономии, венчающие собой белые рубашки. А с ними не повоюешь. Они не только пользуются покровительством государства. Они и есть государство. И вот оно завернуло его последнюю апелляцию. И не осталось ни единой инстанции, куда бы Уве смог пожаловаться. Битва окончилась, и окончилась тогда, когда чиновники решили, что хватит. Этого Уве им не простил.

Соня видела, как он бьется. Понимала, как ему больно. И потому до времени позволяла драться, беситься – нужно же хоть как-то, хоть куда-то выпускать пар. Но как-то под вечер, когда лето уже стучалось в ворота мая – этого неизменного предвестника теплой летней поры, Соня подкатила к мужу на своей колясочке, оставив на паркете чуть заметные следы, остановилась рядом. Поглядела, как он строчит свои письма за кухонным столом, и, отобрав у него ручку, спрятала в его мозолистой пятерне свою ладонь, завернула пальчик. Ласково припала лбом к его груди.

– Будет тебе, Уве. Довольно уже писать. А то в доме жить уже негде из-за этих твоих писем.

И, подняв к нему глаза, бережно погладила по щеке. И улыбнулась.

– Хватит, любимый!

И Уве уступил.

А наутро встал на рассвете, взял «сааб», подъехал к школе и сам смастерил пандус, на который так и не дал денег муниципалитет. После чего, сколько помнит Уве, каждый вечер, воротившись домой, Соня взахлеб, с горящими глазами рассказывала ему про своих мальчиков и девочек. Тех самых, что поначалу приходили в класс под полицейским конвоем, а отучившись, могли цитировать стихи четырехвековой давности. Тех, с которыми они вместе и плакали, и смеялись, и орали песни так, что по вечерам стены их маленького домика гудели эхом. Чего скрывать: Уве так и не смог понять, на кой Соне сдались эти необучаемые хулиганы. Впрочем, это не мешало ему любить их за другое: очень уж благотворно они влияли на Соню.

Каждому человеку нужно знать, за что он сражается. Так они говорили. Вот она и сражалась. Билась за то хорошее, что разглядела в них. За детей, которыми ее обделила судьба. А Уве сражался за нее.

Потому что чему-чему, а этому Уве учить было не надо.

24. Уве и наказание, малюющее разноцветные каракули

24. Уве и наказание, малюющее разноцветные каракули

«Сааб» набит под завязку. Уве, отъезжая от больницы, ежесекундно поглядывает на датчик уровня топлива, боится, что стрелка вот-вот сорвется вниз и запляшет в глумливом танце. В зеркало видно, как Парване без малейшего беспокойства сует младшей бумагу и цветные мелки.

– А что, ей обязательно рисовать в машине? – интересуется Уве.

– А ты хочешь, чтобы ребенок извелся от скуки, а потом набивку тебе из сидений повыдергивал? – спокойно парирует Парване.

Уве не отвечает. Только наблюдает в зеркало, как младшая на коленках у Парване, схватив увесистый фиолетовый мелок, машет им на кошака и вопит: «ЛИСОВАТЬ!» Тот глядит с опаской, явно не склонный разрешить ей рисовать у себя на шкуре.

Сбоку от них, съежившись, сидит бедный Патрик и силится поудобнее пристроить загипсованную ногу, которую закинул на подлокотник между передними сиденьями. Задача не из простых – Патрик страшно боится, как бы нечаянно не смахнуть при этом газеты, подложенные Уве ему на сиденье и под больную ногу.

Младшенькая роняет мелок, тот закатывается под переднее сиденье, на котором сидит Йимми. Тот, явив поистине олимпийские чудеса акробатики (при его-то габаритах), подается вперед и достает мелок из-под сиденья. Секунду-другую разглядывает его, потом, хихикнув, поворачивается к выпростанной ноге Патрика и рисует на ней веселого здоровяка. Трехлетка, увидав его, хохочет во все горло.

– Ишь, развел пачкотню! – ворчит Уве.

– Зачетно, да? – радуется Йимми и уже готов дать Уве «пять».

Впрочем, поймав встречный взгляд Уве, благоразумно отдергивает руку.

– Сорри, чувак, не удержался, – извиняется Йимми и со смущенным видом передает мелок назад Парване.

Вдруг из кармана его раздается пиликанье. Йимми выуживает смартфон величиной с добрую лопату и принимается бешено барабанить пальцами по экрану.

– А кот чей? – любопытствует Патрик с галерки.

– Это Увина киса! – без тени сомнения заявляет младшая.

– Ничего она не моя, – возражает Уве.

Парване ехидно кривится в зеркало:

– А то чья же? Твоя!

– НЕТУШКИ, не моя! – отвечает Уве.

Парване хохочет. Патрик смотрит растерянно. Она ободряюще хлопает его по коленке:

– Да не слушай ты Уве. Его это кот, и все тут.

– Рассадник блох это, а не кот! – возражает Уве.

Кошак навостряет уши: пытается разобраться, из-за чего весь сыр-бор, понимает, что дело не стоит выеденного яйца, устраивается поудобней на коленях у Парване. Вернее, если совсем уж не отклоняться от истины, мостится у нее на пузе.

– И куда вы его денете? – интересуется Патрик, внимательно разглядывая кота, который сворачивается уютным клубком.

Но тут же, слегка приподняв морду, отрывисто шипит в ответ.

– Что значит «куда денете»? – настороженно спрашивает Уве.

– Ну… в приют сдадите или еще ку… – начинает Патрик, но Уве не дает ему договорить.

– Никто никого не сдаст ни в какие гребаные приюты! – рычит он.

Вопрос исчерпан. Перепуганный Патрик пытается не подать виду. Парване старается удержаться от смеха. Получается так себе – что у него, что у нее.

– Остановиться бы где похавать, а? А то жрать дико хочется, – встревает вдруг Йимми. Осторожно поворачивается на сиденье, отчего машину всю трясет.

Уве обводит глазами собравшихся так, словно его похитили и перенесли в параллельную вселенную. А может, вывернуть руль, да и дело с концом, думает Уве, но в следующий миг соображает: нет, эдак они, чего доброго, и на тот свет всем скопом отправятся. И, осознав это, сбрасывает скорость и увеличивает дистанцию до машины, едущей перед ними, – от греха подальше.

– Пись-пись! – начинает ныть малышка.

– Можешь остановить, Уве? Назанин хочет писать, – кричит Парване так, словно от заднего сиденья до водительского метров двести, не меньше.

– Да! Может, заедем куда, заодно и пожрем чего-нибудь? – с надеждой поддакивает Йимми.

– Да, заедем, мне, кстати, тоже надо в туалет, – заявляет Парване.

– В «Макдоналдсе» есть туалеты, – любезно подсказывает Патрик.

– Ну, значит, в «Макдоналдс», – кивает Парване.

– Никто никуда не поедет, – решительно возражает Уве.

Парване пристально смотрит на него в зеркало. Уве сурово смотрит в ответ. Десять минут погодя он сидит в «саабе» у «Макдоналдса», поджидая всю честную компанию. Кошак и тот ушел с ними. Предатель шелудивый. Подойдя, Парване стучит в стекло машины.

– Может, все-таки купить тебе чего-нибудь? – ласково спрашивает у Уве.

Тот мотает головой. Она бессильно вздыхает. Уве поднимает стекло. Парване обходит машину вокруг, садится на сиденье рядом с Уве.

– Спасибо, что подвез нас сюда, – улыбается она.

– Да чего уж там, – отвечает Уве.

Она лопает картошку фри. Уве нагибается, настилает перед ней еще газет. Парване прыскает. Уве недоумевает: что смешного?

– Поможешь мне, Уве? – вдруг просит она. Энтузиазма на физиономии Уве не наблюдается.

– Поможешь мне сдать на права? – поясняет Парване.

– Чего-чего? – удивляется Уве, не веря своим ушам.

Она пожимает плечами.

– Патрик в гипсе проходит еще не один месяц. Мне нужно сдать на права, чтобы возить девочек. Поучишь меня водить?

– У тебя что же, нету прав? – От такой наглости Уве даже забывает, что однажды уже слышал, что прав у этой персиянки таки нет.

– Нету.

– Ты шутишь?

– Нет же.

– Потеряла, что ли?

– Нет. У меня их отродясь не было.

Уве крепко задумывается.

– Ты вообще кем работаешь? – спрашивает он.

– А работа моя при чем? – удивляется она.

– Да все при том же.

– Ну, риелтором.

Уве кивает.

– А водить не умеешь?

– Не умею.

Уве строго качает головой: мол, это уж верх безответственности. Парване смотрит насмешливо и, скомкав пустой кулек из-под картошки, открывает дверцу машины.

– Сам подумай, Уве. Или ты хочешь, чтобы меня учил водить машину кто-то ДРУГОЙ из нашего поселка?

Выйдя из машины, она направляется к урне. Уве ничего не отвечает. Только сопит, как медведь.

В дверях возникает Йимми.

– Можно я в машине доем? – Изо рта у него торчит кусок курятины.

Уве хочет прогнать толстяка, но передумывает: а то им вовек отсюда не уехать. Вместо этого устилает переднее сиденье кипой газет, словно решил покрасить гостиную.