– Я вовсе не собирался вас шокировать, – извинился мой дед. – Я просто ответил на ваш вопрос.

– А вот я вам скажу кое-что шокирующее, – сказала Бабетта. – Когда я была маленькая и мы жили в Эльмире, с нами по соседству жил один старик. Старый-престарый, ветеран Гражданской войны. У него в бою руку раздробило. Руку ампутировали, но он не разрешил хирургу выбросить ее, представляете? Он ее сохранил, высушил на солнце и привез домой. Сувенирчик, так сказать. И хранил ее до самой смерти. Когда его внуки баловались, он гонял их по двору, пугая этой жуткой рукой, да еще и лупил их ей. А как-то раз он меня усадил рядом, взял эту руку и показал маленькую отметину в кости – в детстве он сломал эту руку. Ну как, противно?

– Нет, – признался мой дед. – Интересно. Я никогда не был знаком ни с кем, кто воевал в Гражданскую войну.

– А вот это и вправду забавно, – сказала Бабетта. – Потому что все, кому бы я эту историю ни рассказывала, были в шоке. А мне не было ни страшно, ни противно. Тогда почему же я не могу слушать про то, как вы моете свою старенькую бабусю?

– Не знаю, – пожал плечами мой дед. – Но только ваша история намного интереснее.

– Вот уж не думала, что мне от чего-то еще может стать противно, – призналась Бабетта. – Я вам еще одну историю расскажу. В городке, где я выросла, была церковь, и в этой церкви детям бесплатно раздавали мороженое, так мы этим мороженым так объедались, что нас начинало тошнить. Но как откажешься от такого лакомства? В общем, мы выходили из церкви, нас тошнило, а потом мы бежали, чтобы еще поесть мороженого. Вскоре к церкви сбегались собаки. Нас тошнило мороженым. А собаки его подъедали. Ну как? Противно?

– Нет, – улыбнулся мой дед. – Смешно.

– Я тоже так думаю. Мне и тогда так казалось, и теперь так кажется. – Бабетта немного помолчала. – И все-таки за последние годы я столько всякой дряни навидалась, что вас бы точно стошнило, если бы вы услышали. Я бы могла еще как вас шокировать. Я делала такие ужасные вещи, что не стала бы вам про них рассказывать, даже если бы вы меня умоляли.

– Я не стану вас умолять. Я ни о чем таком не хочу знать, – сказал мой дед, но потом, когда он ушел домой, ему вдруг отчаянно захотелось услышать о чем-нибудь именно таком.

– Да это и не важно. Мы об этом совсем не будем говорить. А вы забавный, честно. С вами я чувствую себя просто старой шлюхой. Знаете, среди певиц столько старых шлюх, и все они смотрят на молодых парней и говорят: «А ты забавный». Но с вами все так и есть. Большинству мужиков только дай принюхаться к прошлому девушки, и потом давай выкладывай все, как было. А вы только смотрите на меня, но я не привыкла, чтобы на меня вот так смотрели.

Мой дед покраснел.

– Извините, если вам показалось, что я на вас пялюсь, – сказал он.

– Если бы только на меня! Вы на всю комнату пялитесь. Готова об заклад побиться: вы запомнили каждую трещинку на этих стенах, столбики на спинке кровати и даже то, что у меня лежит на дне чемоданов.

– Нет.

– Да, запомнили. И меня вы все время запоминали. Даже не сомневаюсь.

Мой дед промолчал, потому что Бабетта, конечно, была совершенно права. Он молчал и нервно переступал с ноги на ногу – и вдруг резко ощутил, что ноги у него разные. Не в первый раз в жизни ему стало из-за этого не по себе, даже голова немного закружилась.

– Ну вот, я вас смутила, – сказала Бабетта. – Думаю, вас очень легко смутить, поэтому мне нечем гордиться. – Немного помедлив, она добавила: – Нет, теперь я точно верю, что вы художник, иначе бы вы так не таращились на меня и на все вокруг. Вы любитель посмотреть, а не послушать. Я права?

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – ответил мой дед.

– Напойте мне хоть кусочек мелодии той песни, которую я пела сегодня. Скажите хоть строчку текста. Ну, давайте.

Мой дед поспешно задумался, но на ум ему приходил только голос человека, который спрашивал, который час. Он еще немного помолчал и сказал:

– Вы пели, кажется, про то, что вам грустно из-за того, что кто-то ушел. Мужчина, кажется… – У него сорвался голос. Затем он робко добавил: – Песня была очень красивая. Вы ее хорошо исполняли.

Бабетта расхохоталась:

– Я так и знала, что вы не слушали. Песня очень глупая. Дурацкая песня. А вот скажите: сколько пар танцевали позади меня?

– Четыре, – без малейших раздумий проговорил мой дед.

– А кто из девушек на сцене был самого маленького роста?

– Вы.

– А в оркестре сколько было музыкантов?

– Я никого не видел, кроме дирижера и контрабасиста – конечно, потому что он играл стоя.

– Ну да, ясно.

Бабетта пошла к умывальнику и несколько минут возилась там с туалетными принадлежностями. Потом она повернулась и, подойдя к моему деду, вытянула руку. Она нанесла несколько мазков помады на руку выше запястья. Оттенки помады едва заметно отличались один от другого. Затем Бабетта подкрасила губы помадой из тюбика, который держала в другой руке, и спросила:

– Какой цвет у меня сейчас на губах?

Мой дед опустил глаза и стал разглядывать руку Бабетты. Красные мазки на белой коже его неожиданно встревожили. Он немного помедлил, прежде чем ответить, потому что внимание его привлекло нечто другое – тонкая синеватая вена, тянувшаяся к сгибу локтя Бабетты. Затем он указал на второй мазок от запястья и сказал:

– Вот этот.

В глаза Бабетты он посмотрел только тогда, когда она опустила руку и заинтриговавшая его голубоватая вена скрылась из виду. Бабетта стояла, прижав вторую руку к губам, и смотрела на своего странного гостя такими большими и испуганными глазами, что моему деду показалось, что ее рука принадлежит не ей, а кому-то другому, кто готов ее обидеть, напасть на нее. Мой дед осторожно взял руку Бабетты и медленно опустил. Он посмотрел на ее губы и понял, что цвет определил верно. Не особенно задумываясь над тем, что делает, он приподнял ее подбородок, чтобы на ее лицо лучше падал свет, и стал разглядывать форму ее лба, носа, скул. Бабетта наблюдала за ним.

– Послушайте, – сказала она. – Если вы собираетесь меня поцеловать, просто…

Она умолкла. Мой дед убрал руку от подбородка Бабетты, снова взял ее за руку и стал внимательно изучать мазки помады на коже. Он смотрел на руку Бабетты очень долго, и в конце концов она не выдержала и начала стирать помаду уголком полотенца. Ей словно бы стало стыдно за то, что она сделала. Но мой дед смотрел не на помаду. Он смотрел на тонкую голубоватую вену, лежавшую, словно в колыбели, в сгибе руки Бабетты. Немного погодя он взял другую руку Бабетты и сравнил вены на одной и другой руке. Он очень нежно сжимал запястья Бабетты, но смотрел на ее руки так пристально, что она не выдержала этого взгляда и потянула руки к себе. Мой дед сразу же отпустил их.

Он подошел к переброшенному через трубу платью и еще раз присмотрелся к его слишком яркому зеленому цвету. Потом вернулся к Бабетте, чтобы снова разглядеть цвет ее волос. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к ее волосам, но она перехватила его руку.

– Пожалуйста, – сказала она. – Хватит.

Мой дед ошеломленно заморгал, будто его только что разбудили или сообщили какую-то ужасную новость. Он обвел гримерную взглядом, будто хотел отыскать здесь еще кого-то, потом нахмурился и перевел взгляд на Бабетту.

– Вам следует знать, что есть правила поведения, – строго проговорила Бабетта. – Можно сказать какие-то слова, чтобы девушка не чувствовала, что ею пользуются.

Ее лицо было бесстрастным, но, взяв зеркальце на длинной ручке, она сжала его крепко, как теннисную ракетку или оружие.

Мой дед покраснел.

– Простите меня, – пробормотал он. – Я не хотел… Со мной порой такое случается… Бывает. Я вот так начинаю смотреть, приглядываться…

Бабетта прервала его резким, раздраженным взглядом. По ее лицу словно тень пробежала.

– Вы не должны так вести себя с людьми, – сказала она. Мой дед снова принялся извиняться, но она решительно покачала головой и сказала: – У вас получится очень хорошая картина, но мне она совсем не польстит. И это нормально, – добавила она, небрежно пожав плечами, – потому что я ее никогда не увижу.

– Простите, – проговорил мой дед, чувствуя себя совершенно чужим. Он словно бы снова оказался в коридоре за ее дверью, где стены были затянуты паутиной.

Бабетта снова пожала плечами, подняла руку и прикоснулась к рыжему локону, который благополучно лежал, где ему было положено. Мой дед молча смотрел на нее.

– Вы не думаете, что теперь вам лучше уйти? – наконец спросила Бабетта.

Мой дед, смущенный до последней степени, скованно кивнул и вышел. Он прошел по темному коридору и дорогу к выходу нашел сам. Ему не понадобился молодой билетер, который провел его к Бабетте. Билетер сразу же забыл о нем. Дождь прекратился. Плащ моего деда успел высохнуть в гримерной Бабетты, а он и забыл, что плащ был мокрым.

Когда мой дед вернулся домой, вдова с больными коленями была еще там. Она не спросила, где он был. Сказала только, что его двоюродная бабушка заснула в кресле и спит до сих пор.

– Я ей супа дала, – прошептала соседка, когда мой дед отпирал дверь.

– Спасибо, – сказал он. – Вы очень добры.

Мой дед тихо закрыл дверь и снял туфли. Стараясь не разбудить бабушку, он прошел через гостиную. В своей спальне он приступил к работе над самой первой важной картиной в своей жизни. Он покрыл несколько листов бумаги набросками. Он изобразил толпу зрителей в ночном клубе. Он рисовал их схематично, без лиц, и на каждом наброске оставлял посередине пустое место. Через несколько часов мой дед просмотрел плоды своего труда и остался очень недоволен собой. Все рисунки получились почти одинаковыми – темная, неподвижная аудитория и зияющая белизна на том месте, где должна была быть изображена певица. Но как приступить к ее изображению, мой дед не знал.