Сердце забилось быстрее. Конечно, это не совпадение, а та самая Розмари. Ее подвеску оставили на могиле после погребения. Может быть, прицепили к венку или букету. Находка сделала образ загадочной покойницы более реальным и более печальным. Элис поколебалась, не вернуть ли подвеску на могилу, потом пожала плечами и положила ее в карман, не задумываясь над тем, что делает, и не ища объяснений; точь-в-точь как кот, который стащил последнюю шелковую нить вишневого цвета у Портного из Глостера.

Придя домой, Элис заварила чай и взяла чашку в кабинет (стол, стул, мольберт, проигрыватель и кипа пластинок, окно выходит на север), вытащила из плотно набитого стенного шкафа бумагу для акварелей и принялась за работу. Ее увлекла идея, пришедшая в голову по дороге из Гранчестера, и вот теперь замысел воплощался, линия за линией, ясно и четко. Штрихи становились толще, и рисунок приобретал глубину, появлялись тени, солнечный свет, пышная листва.

Тоненькая девушка в полупрофиль: спадающая на лицо масса спутанных волос, босые ноги, длинное белое одеяние. Она сидит на земле, обняв колени и странно, по-детски склонив голову. Кругом высокая трава и цветы, на заднем плане два дерева и едва намеченная фигура, скорее мужская, притаившаяся под ветвями. Элис отступила на шаг, полюбовалась законченным наброском и улыбнулась. Результат ей понравился. Композиция была вполне прерафаэлитской — упорядоченный хаос растений контрастировал со спокойной позой девушки. Окутанная тайной, она сосредоточенно смотрела на реку, а смутная фигура на заднем плане то ли наблюдала за ней, то ли ожидала чего-то.

Элис отхлебнула остывшего чая и задумалась над цветом. Потом поставила пластинку и взялась за краски. Отблеск на воде… одежда девушки — ладно, это можно сделать аэрографом позже… Волосы — единственный яркий всплеск на приглушенной зелени и оттенках серого. Да, неплохо получается. Правда, она часто рисовала что-то в порыве вдохновения, а на следующий день понимала, что получилась какая-то чепуха. Однако вдохновения не было уже очень давно.

Стемнело. Элис на миг оторвалась от работы и включила свет. Пластинка крутилась, но она ничего не слышала и забывала вовремя перевернуть диск. Не обращала внимания на мяуканье голодных кошек за дверью и телефонные звонки. Тушь сменили акриловые краски. Элис бережно накладывала и убирала защитную пленку, ретушируя аэрографом небо, воду, одежду девушки, потом взяла кисть потоньше, чтобы детально прописать листья, траву и волосы. Наконец отступила на шаг, отложила кисти и стала смотреть.

Никаких сомнений — вышло хорошо. Достаточно просто, чтобы попасть на афишу или книжную обложку, достаточно традиционно, чтобы висеть в галерее, и достаточно мирно, чтобы украсить церковный алтарь. Прежде ей никогда не удавалось при помощи туши и акриловых красок добиться таких чистых тонов, создать такую напряженную композицию. Картина притягивала к себе — ее создательница даже задумалась о том, кто эта девушка, что она делает и кто стоит в тени деревьев.

Элис долго смотрела на картину, прежде чем взять кисть и поставить подпись. Потом, помедлив мгновение, под своим именем изящным каллиграфическим почерком вывела: «Воспоминание. Безумие Офелии».

Нахлынула усталость. Взглянув на часы, Элис поразилась: почти десять! Она рисовала полдня и большую часть вечера, но утомление было приятным, как будто работа смыла все тревоги и дурные мысли. Теперь Элис думала о другом. Может быть, после долгого перерыва она открыла новый источник вдохновения? Может быть, дело не ограничится одной «Офелией»? Вдруг выйдет целая серия, которую летом можно выставить в Кеттлс-Ярд? Идеи вспыхивали фейерверком, и в довершение всего Элис почувствовала голод. Она приготовила себе поесть, покормила кошек, легла в постель и проспала до утра глубоким спокойным сном.

Один

Один

Я не собирался возвращаться к ее могиле. Три месяца после похорон я избегал Гранчестера, словно мое присутствие могло пробудить к жизни неугомонных призраков. Если она покоится с миром, тем лучше; но не мне, думал я, следует охранять ее вечный сон. В том нервозном и подавленном состоянии, в какое ввергла меня смерть Розмари, я часто видел ее — или мне чудилось. Казалось, что это она, вся в черном, отвернувшись от меня, садится в такси. Или бредет под дождем, скрыв лицо под темным зонтиком. Или гуляет по набережной в одиночестве, набросив на огненно-рыжие волосы светлый шарф. Нет, я не был одержим — просто она насмехалась надо мной, касалась нежной тонкой ручкой моей жизни, сопровождала меня повсюду, куда бы я ни шел.

Я счел себя больным и обратился к врачу. Доктор сказал, что чрезмерная работа и излишние тревоги доводят до анемии, рекомендовал усиленное питание и вино, а также отдохнуть неделю-другую. Я втайне поставил себе другой диагноз, воспринял совет насчет вина слишком буквально, подхватил пневмонию и чуть не умер.

Пару месяцев спустя я вновь обрел интерес к жизни (квартирная хозяйка ухаживала за мной во время болезни, ограждая от проблем и волнений), но опоздал на две недели. Роберт был уже мертв и похоронен на том же самом кладбище. Пока я спал, метался и стонал, не думая ни о ком, кроме себя, мой друг нуждался во мне как никогда. Его смерть не слишком меня удивила — вспомнив Роберта у гроба Розмари, я сразу догадался: она ждала такого исхода. Я же видел ее улыбку — собственническую, покровительственную, снисходительную, преисполненную ужасающего знания! Тень такой же снисходительной улыбки играет на губах «небесной подруги» с картины Россетти, молча взирающей на своего поверженного и страдающего возлюбленного. Я не мог смотреть на это полотно без содрогания. Изображенная там женщина не имела ни малейшего сходства с Розмари, но болезненно напоминала ее — выражением лица или попросту тем, что казалась огромной по сравнению с обреченным любовником. Пятнадцать лет спустя я переработал свою диссертацию о прерафаэлитах и издал книгу, в которой исследовал тяготение Россетти к прекрасным демоническим женщинам. Она посвящена моему университетскому преподавателю истории искусств, но я написал ее для Розмари и о Розмари. Книга называется «Небесная подруга». Думаю, тираж еще не распродан.

Вина и отвращение к себе мучили меня пять дней, прежде чем я решился прийти на могилу Роберта. Венки и ленты уже убрали, остался лишь холмик земли и какие-то растения, высаженные в каменном желобе, в изножье могилы. Низкие зеленые кустики, без цветов. На одном из тонких стеблей болталась подвеска — такие цепляют на призовые розы во время садовых выставок. Я наклонился и прочитал, что там написано.

«Розмари. На память».

В первый момент я запаниковал, но тут же взял себя в руки. Я видел слишком много и уже знал, что она была здесь. Такими дешевыми трюками меня не напугать, придется изобрести что-нибудь посерьезнее. Честно говоря, по глупости я думал, будто после смерти Роберта мне больше нечего бояться. Она мертва, сказал я себе, погребена и позабыта. Положил на могилу букет из омелы и остролиста и собрался уходить.

Бедный Роберт.

И вдруг я ощутил ее присутствие, почувствовал ее ненависть и изумление. От кустов, согретых зимним солнцем, повеяло розмарином — сладкий запах, вызывающий странную ностальгию, дух деревенской кухни и сундуков с чистым белым полотном, аромат сельских девушек, смазывающих длинные волосы розмариновым маслом. Я не сомневался: стоит поднять глаза, и она появится передо мной, глянет из-под тяжелых век, я увижу бледное лицо и губы, изогнутые в отдаленном подобии улыбки… Я был так уверен в этом, что действительно увидел Розмари в тени боярышника, но потом понял — это лишь игра света и тени в том месте, где увядшие и побитые морозом растения склонялись к надгробию, которого я прежде не замечал.

Я тупо уставился на него. Идея была проста: плоский камень в траве, над ним чугунное изваяние фута в два высотой — рама, а внутри что-то вроде двери или калитки на шарнирах. Пока я разглядывал надгробие, налетел ветер, воротца с тонким скрипом распахнулись и захлопнулись. В головах могилы качали стеблями и перешептывались низкие зеленые кусты.

Да, именно такой и должна быть ее могила — напоминание, о котором говорил Роберт. Его замысел. Не знаю, зачем я подошел, ведь мог догадаться: ничего хорошего из этого не выйдет. Возможно, я хотел узнать, о чем думал Роберт перед самоубийством, словно мое покаяние над гробом Розмари помогло бы его измученной душе обрести покой. Или дело было в чувстве вины? Ведь я убил ее, понимаете? По крайней мере, приложил все усилия. А может быть, мной двигало то же самое, что приводило жен Синей Бороды в тайную комнату, подталкивало детей к пряничному домику и побуждало рыбака выпустить из бутылки джинна.

Разумеется, я прочитал надпись.

«То, что во мне, помнит и никогда не забудет. Розмари Вирджиния Эшли. Август 1948».

То, что во мне, помнит… Потом я часто приходил сюда, не в силах противиться влечению, — это место зачаровывало, одновременно внушая отвращение и ужас. То, что во мне, помнит… Только я понимал значение этих слов. Остальные принимали их за послание от Роберта, за выражение его любви к умершей жене.