Среди могил, укрытых снегом, я, наконец, нашла и его последнее пристанище. На старом кладбище в районе Манвольдон, куда я ездила несколько лет назад, на его надгробном камне значились только имя и даты рождения и смерти. Сейчас на новой могильной плите была прикреплена увеличенная черно-белая фотография, взятая из его личного дела школьника. Рядом справа и слева находились могилы учеников старшей школы. Я рассматривала юные лица, запечатленные, судя по черной зимней форме[4], для альбома по случаю окончания средней школы.

Вчера брат Тонхо сказал:

– Братишке повезло, он умер сразу, как получил пулю, и это большая удача. Вы так не думаете?

Со странным блеском в глазах он все хотел, чтобы я согласилась с ним. И рассказал об одном ученике старшей школы, расстрелянном вместе с Тонхо и похороненном рядом с ним, который погиб не сразу, и его, очевидно, добили контрольным выстрелом. Во время перезахоронения посреди его лба обнаружили дырку, а задней части черепа не оказалось.

Седой от горя отец этого юноши молча рыдал, зажав рот рукой.

Я открыла рюкзак, достала свечи и одну за другой положила перед могилами мальчиков. Присела, опустившись на одно колено, и зажгла их. Я не читала молитв, не молилась, закрыв глаза. Медленно горели свечи. Оранжевый язычок пламени, беззвучно колыхаясь, лениво прокрадывался в самый центр свечи. Вдруг одной ногой почувствовав холод, я осознала, что все еще упираюсь коленом в сугроб, наметенный перед могилами. Снег впитался в носки и незаметно охладил кожу. Я спокойно смотрела на светящуюся кайму вокруг фитиля, на этот трепет полупрозрачных крыльев.